В самом сердце холмов, что возвышаются над Фуди, вот уже восемь столетий стоит, прилепившись к скале, Колокольный храм. Его черно-белые крыши с изящно загнутыми краями напоминают крылья бабочки. Храм славится бронзовым колоколом эпохи Сун, чье неповторимое, затяжное эхо, как говорят, переняло голос ближайшего водопада – считается, что эхо это дарует высшую мудрость. Иероглифы, высеченные в скале, свидетельствуют о непреходящей популярности храма и его колокола. Чарльз, которого мелодичный звон часто будил во время послеобеденного отдыха, и сам стал его поклонником. Летом он посещал храм почти ежедневно, задерживаясь там до позднего вечера. Ясное ночное небо позволяло любоваться прекрасными звездами, а настоятель храма рассказывал о том, как они связаны с человеческими судьбами. Со временем их беседы стали более непринужденными: монах начал делиться забавными историями, среди которых была и новая версия легенды о змее, так заворожившей Чарльза еще на корабле, когда он впервые услышал ее от У Фан. В свою очередь, Чарльз впечатлил настоятеля, цитируя прославленных поэтов Ван Вэя, Ду Фу и Су Дунпо, – в голове у него звучал голос Цзяли, читавшей ему эти строки.

Однако храм и его обитатели не способны существовать лишь благодаря красоте и молитвам, а потому настоятель не может игнорировать влиятельных покровителей, которые после тихого лета приезжают сюда, дабы очистить дух и пожертвовать столь необходимые средства. Сегодня, в праздник Чунъян[45], в небольшой двор храма пригласили на обед не менее трех групп почетных гостей. Все мужчины вокруг Чарльза – его коллеги из училища – прицепили на одежду веточки кизила с красными ягодами, каждый на свой лад. Чарльзу тоже дали веточку, и он закрепил ее у пояса. Собравшиеся пили вино из хризантем и произносили тосты. Вино оказалось освежающим, но неожиданно горьким на вкус.

Настоятель, хитро блестя глазами, отвел Чарльза в сторону:

– Хочу кое-что вам показать. – Подвыпивший старик с морщинистым лицом хихикнул и взял его за руку.

В боковой комнате, что располагалась за главным залом, на пурпурной бархатной скатерти рядом с бронзовой курильницей стояла небольшая деревянная статуэтка. Не хотел бы его заморский друг получить этот скромный дар? Серьезно! Настоятель ведь знает, как тот любит древности.

– Какому божеству она принадлежала? Одному из Восьми Бессмертных – это Лань Цайхэ или Ли Тегуай[46], судя по оборванному виду? Вот посмотрите: в руке посох, и обута у него только одна нога…

Услышав шаги, настоятель заговорщически сунул статуэтку Чарльзу и стремительно развернулся. Спрятать ее не составило труда – в широких рукавах китайского халата Чарльза при желании можно было уместить содержимое целого кабинета.

Он вернулся обратно на пиршество с ощущением, будто стал богаче, хотя чувствовал при этом себя как провинившийся школьник.

* * *

– Есть стихотворение об этом празднике. – Яньбу, от которого пахло вином, наклонился к Чарльзу и начал декламировать:

А его пьяный коллега подхватил:

Он рассмеялся и указал на зеленые веточки у пояса Чарльза:

– Чжуюй. По-китайски это называется чжуюй. Кизил! Согласно нашему обычаю, в праздник Чунъян его веточки носят, чтобы отогнать злых духов. Не заболеешь потом весь год. – Он понизил голос. – Это стихи о крепкой мужской дружбе. Мы все теперь твои братья, понимаешь? Как в стихотворении. И ты тоже наш дорогой брат.

Чарльз кивнул. Он не хотел казаться неблагодарным. Все-таки это был первый раз, когда «заморского гостя» включили в такое собрание, хотя многочисленные тосты, что провозглашались за его «героизм», и звучали фальшиво. При первом же удобном случае он снова покинул пиршество.

Чарльз побрел куда глаза глядят и очутился за пределами храма – на маленькой поляне среди древних сосен, где меж двух холмов, будто заглядывающих друг другу в глаза, журчал родник. Вокруг царила удивительная тишина. Как величаво стояли эти древние холмы, позволяя ему просто быть. Раньше, на родине, Чарльз воспринимал любые холмы как вызов, и теперь сам удивлялся отсутствию желания «покорить» эти. Что-то в нем изменилось.

– Чарльз! Чарльз! Где же Чарльз? – Пьяный голос звал его по имени, и Чарльз остро ощутил свою привилегированность: китайцы не просто приняли его к себе – они жаждали его общества.

Те самые льстивые речи, что минуту назад Чарльз считал пустыми, теперь волшебным образом преображались; признания в дружбе от Яньбу и других китайских коллег, прежде казавшиеся неискренними и даже вызывавшие неловкость, сейчас ласкали слух. Возможно, дело в тех самых двустишиях, которые он усердно переписывал по ночам. Не все они воспевали романтическую любовь – были среди них и такие, что прославляли иные формы привязанности.

– Дорогой брат… крепкая мужская дружба, – бормотал Чарльз себе под нос, мерно вышагивая по влажному мху. Слова нравились ему все больше. «А может, я просто пьян?»

Лето, канувшее в прошлое, было особенным – жара стекала с листьев манго тягучими каплями, влага облизывала обнаженные руки, словно множество мокрых язычков. Бабочки беспомощно трепыхались, словно боялись, что обратятся в пепел, стоит лишь им остановиться. Фрукты и цветы казались тяжелее по ночам, но бледнели и растворялись при свете дня – этот контраст выбивал почву из-под ног. И даже это теперь казалось блаженством.

Ведь с некоторых пор Чарльз жил в сладостном смятении, со смутным ощущением счастья – тем самым, которое, как он думал, навсегда утратил.

Но счастье ли это? С того памятного дня, когда Цзяли ворвалась в его кабинет с обвинениями насчет проклятых стихов, между ними возникла незримая близость, – правда, оба упорно отказывались это признавать. Образ Цзяли, державшей фотографию Анны, навсегда врезался в память Чарльза, преследуя его и во сне, и наяву. Горе, прежде тлевшее в темноте, не только вырвалось на свет – его увидели самые живые глаза, какие он знал. Этот контраст ослепил его и словно очистил воздух. Да, Чарльз определенно стал счастливее.

Но теперь царствовала осень. Все вокруг – ясное, осязаемое, как прохлада влажного камня под пальцами. Воздух опьяняюще свеж, словно его никто еще не вдыхал.

В этой кристальной ясности перед Чарльзом вдруг возникли черты Цзяли – как лицо ее сияет от счастья, а в уголках глаз, когда она смеется, собираются морщинки, – и в ушах зазвучал голос, от которого учащенно билось сердце: «О, это же мой свиток!»

И он прошептал в ответ:

– Покой… Я обрел покой.

* * *

Воздух всколыхнулся, и перед ним возник Яньбу. В ясном свете кожа молодого преподавателя казалась удивительно гладкой, а его глаза – спокойными и неподвижными, но в них читался странный блеск, сочетающий мудрость и честность пьяного человека.

Чарльз услышал в отдалении смех, споры и ритмичное скандирование: собравшиеся по китайскому обычаю играли на кулаках[48]. Как Чарльз ни старался освоить это искусство, он так и не смог преуспеть. Его ошибки часто оказывались забавнее самой игры. Но сегодня он не был расположен развлекать других.

Чарльз догадался, что Яньбу послали за ним.

– Тебя зовут обратно – какой же пир без самого почетного гостя? – Оглядевшись, Яньбу улыбнулся. – Но здесь царит такой покой.

Его поза показывала, что спешить некуда.

Чарльз кивнул, ощущая легкое покалывание вдоль позвоночника. Перед ним снова возник образ Цзяли.

«Покой… Цзяли – олицетворение покоя». Как странно было слышать это слово из уст Яньбу.

– Мы, китайцы, порой бываем очень шумными.

– Тебе не нужно извиняться.

– Они думают, что спасают страну, а на деле лишь нарушают тишину в спокойном месте.

– Нет ничего плохого в том, чтобы весело проводить время.

– Ты так говоришь, чтобы утешить меня.

– Яньбу, разве я когда-либо утверждал, что Китай идеален?

«Женщины в Фуди гораздо проницательнее мужчин, – с горечью размышлял Чарльз. – Они куда лучше понимают, что в любых отношениях важна правда, какой бы горькой она ни была. Их откровенность друг с другом создает настоящую близость».

Он вспомнил историю со стихами, которые на самом деле сочинял Ли Цзянь. Обещание, данное Цзяли, – ничего не говорить об этом Яньбу – тяготило его. Как бы ему хотелось сбросить груз с плеч!

– Ты бывал дома в последнее время? – спросил Чарльз.

Яньбу рассмеялся:

– Ты, никак, забыл, что я уехал из дома всего месяц назад?

– Месяц – достаточно долгий срок.

– Летом директор Цзо великодушно предоставил мне время, дабы поправиться, но теперь, когда я полностью выздоровел, вряд ли он предложит еще один отпуск. В следующий раз смогу вернуться домой, когда Цзяли уже подойдет срок рожать. Тогда, надеюсь, я стану счастливым отцом!

Услышав ее имя, Чарльз внезапно протрезвел и замолчал. Его удивляло, что Яньбу, казалось, совсем не тяготился редкими встречами с женой, хотя их дом находился на другом конце города – при желании он мог бы навещать ее ежедневно. Правда, самовольные отлучки из училища были запрещены, но на месте Яньбу Чарльз нарушал бы все правила, лишь бы только видеть Цзяли как можно чаще.

«Возможно, – подумал он, – Яньбу просто более дисциплинированный и принципиальный».

– Как идут дела в школе, Чарльз? Должно быть, непросто учить группу неграмотных девочек. Тяжкий труд, полагаю?

– Напротив, это восхитительно, – ответил Чарльз искренне.

Курсанты военно-морского училища, элита страны, были хоть и прилежными, но невыносимо чопорными. А эти бедные девочки, несмотря на все трудности, постоянно удивляли Чарльза своим живым умом, а когда осваивались в школе, то и озорством. Преподавание в училище было обязанностью, в школе – чистой радостью.

– Теперь ты взял на себя больше забот, раз У Фан уехала в Пекин? Мать мне писала. Значит, вы с Цзяли взвалили все на себя?

– Нас, вообще-то, трое, – поспешил уточнить Чарльз. – Новый учитель рисования, я и Цзяли. – Правда, учитель рисования появлялся редко, но Чарльз мысленно утешал себя тем, что формально штат состоял из трех человек.

– Моя жена здорова?

– Прекрасно себя чувствует. После отъезда У Фан она, по сути, возглавила школу.

Вот Цзяли в бледно-зеленом платье стоит у доски, улыбается, постоянно придумывает что-то новое: «Давайте выведем девочек на улицу, проведем урок во дворе, научим их танцам». Любую ее спонтанную идею они воплощали с радостью. Чарльз знал, что у Цзяли доброе сердце, видел, как она увлечена преподаванием, но не ожидал, что она окажется такой веселой.

– А Ли Цзяня там нет?

– Он вернулся в Шанхай.

– О… – Яньбу, кажется, вздохнул с облегчением.

– У Фан считает… – Чарльз запнулся. Стоит ли делиться с Яньбу ее опасениями относительно губернаторского сына?

Внезапно Яньбу выпалил:

– Ли Цзяню нельзя доверять.

Чарльз удивленно приподнял бровь:

– Но ты же вроде бы дружишь с ним с давних пор?

– Именно поэтому и говорю. Я хорошо его знаю. У него немало достоинств: он щедр и обаятелен, но склонен к преувеличениям. Ни для кого не секрет, что в училище Ли Цзянь постоянно списывал на экзаменах! А еще он копировал мои работы! – Под пристальным взглядом Чарльза Яньбу сглотнул. – Это между нами…

– Я понимаю. – Чарльз сделал паузу, чувствуя, что они балансируют на грани истины. Вот сейчас Яньбу наконец сам заговорит о злополучных стихах.

Сначала он возмущался тем, что Яньбу обманывал Цзяли, но теперь, глядя на друга, готов был его простить. То был не обман, а отчаянная глупость влюбленного. Если Яньбу сейчас во всем признается, Чарльз даже согласен заступиться за него перед женщинами. Какой влюбленный не мечтает преподнести предмету своих воздыханий самые прекрасные строки? Он и сам поступил бы так же.

– Я… э-э-э… – Яньбу вдруг растерялся, и Чарльз увидел в его глазах знакомое уклончивое выражение. – Я вот что хотел спросить. – Он откашлялся. – Мать писала мне о служанке.

– Что? О чем ты говоришь?

– О той ночи, когда ты останавливался у нас.

– А… – Чарльз с досадой вздохнул. При всем своем расположении к Яньбу иногда он решительно не понимал этого человека. – Я рад, что ты заговорил об этом первым. Прости, если показался вам неблагодарным, но я… отказал ей.

– Этим ты задел мамину гордость.

– Я не хотел никого обидеть, просто… – Чарльз сглотнул, раздраженный тем, что Яньбу вообще поднял эту тему. Не лучше ли было обо всем забыть?

И снова он подумал о женщинах Фуди: вот У Фан и Цзяли поняли бы его сразу – почему же Яньбу не способен?

– Моя мать не хотела ничего дурного. Знаю, это устаревший обычай, но… – Яньбу нервно поправил воротник. – Директор Цзо и губернатор, весьма уважаемые реформаторы, тоже содержат наложниц, как тебе известно.

– Они принадлежат к другому поколению, Яньбу! Да и девушке было всего лет пятнадцать, не больше. Ну неужели ты не понимаешь?!

Щеки китайца побагровели, и Чарльз вдруг осознал: мучаясь виной за то, что обманывал Цзяли, но не решаясь в этом признаться, его друг пытается перевести стрелки, вызвав у него самого чувство стыда. Грязный прием, да и тот провалился, ибо смущение Яньбу было очевидным.

«Ну и глупец!» – мысленно вздохнул Чарльз.

Он резко отвернулся и нечаянно выронил из рукава статуэтку. Поднимая ее, счел нужным объяснить:

– Настоятель подарил. Мы сдружились с ним летом. – Он улыбнулся. – Это один из Восьми Бессмертных…

– Настоятель этого храма?! – Лицо Яньбу потемнело.

– Ну да, очень эрудированный человек…

– Зачем ты принял этот дар? – Губы Яньбу искривились. – Ты же презираешь такие вещи. Сам ведь негодовал, когда губернатор принимал храмовые реликвии!

– Губернатор делает многое, что мы с тобой осуждаем. Или я ошибаюсь? – не удержался от колкости Чарльз.

– А твои соотечественники? Ты же сам называл кощунством, когда они брали подобные подношения! «Дома, на родине, они никогда не позволили бы себе такого, – говорил ты. – Это неуважение к вере!» И я с тобой соглашался!

Яньбу весь аж кипел от праведного гнева, и Чарльз испытал сильное искушение тут же выложить ему все, сказать, что он знает правду о стихах. Однако удержался.

– Это совершенно другое. Реликвию мне лично вручил сам настоятель.

Яньбу опустил взгляд на статуэтку и прошептал:

– Я требую, чтобы ты ее вернул. Забирать подобные вещи – к несчастью. Я часто вижу, как иностранцы принимают от китайцев подарки, даже не спрашивая об их происхождении. Разве ты не знаешь, что предметы впитывают энергию места? Где ты собираешься держать эту статуэтку? Твой дом – жилище простого смертного, а этот идол веками впитывал божественную силу. Никто не выдержит такой мощи. Ты погубишь себя.

В его словах звучала искренняя тревога, и Чарльз не остался равнодушным.

– Благодарю за заботу. – Он сделал вид, что задумался. – Ладно, подержу ее немного дома, а потом решу, как поступить.

А ведь статуэтка и впрямь уже казалась тяжелее в его ладони. В словах друга была правда, но и лицемерие тоже, а этого Чарльз вынести не мог.

– Ах ты упрямец! – Внезапно Яньбу выхватил у него статуэтку. – Это же воровство, чистой воды кража!

И с этими словами он рванул прочь, под влиянием порыва вместо храма метнулся в чащу леса, высоко подняв трофей.

Чарльз бросился вдогонку.

«Ну что за нелепость, – думал он на бегу. – Двое взрослых мужчины гоняются друг за другом из-за какой-то ничтожной статуэтки. А ведь она мне даже не дорога!»

Прохладный воздух остужал его вспотевший лоб, а стук их шагов сливался с ритмом колотящихся сердец. Впереди Яньбу прыгал и кружился, следуя за изгибами ручья. Чарльз повторял его движения. Обувь промокла насквозь.

Теперь он понимал: дело не только в том, что Яньбу испытывает вину перед Цзяли. Заметив, как изменилось поведение его друга при упоминании настоятеля, Чарльз сообразил, что тот ревнует. Суть вовсе не в статуэтке, Яньбу просто хочет оставаться для него особенным.

Это проявление слабости почему-то обрадовало Чарльза, заставив его прыгать выше. Погоня превратилась в игру.

– Кизил воткнули в волоса… – напевал он себе под нос. – Теперь ты брат наш дорогой…

Ручей, приближаясь к водопаду, бурлил все неистовее, подталкивая две шатающиеся фигуры вперед. Они встретились у потока.

Яньбу повернулся, ухмыльнулся и поставил статуэтку на камень – как трофей.

Перемирие? Или чья-то победа?

Оба, еще пьяные, стояли рядом, тяжело дыша.

Чарльз, отойдя чуть назад, с любопытством наблюдал, как Яньбу протянул руку к водяной пелене, дотронулся до нее – и тут же отпрянул. Затем, сделав над собой усилие, решительно шагнул вперед.

Струи водопада расступались, ударяясь о него. Он раскинул руки, запрокинул голову и замер, дрожа всем телом.

Чарльза пробрала дрожь: за все время знакомства он никогда не видел Яньбу таким – безудержно отдавшимся ощущениям. Даже на острове, когда все купались, Яньбу оставался одетым.

А как же его страх перед водой?

Сначала Чарльз беспокоился: как его друг дышит под таким напором? Потом беспокойство сменилось завистью.

Чем сильнее Яньбу встряхивал головой, тем больше Чарльзу хотелось к нему присоединиться. Жажда ощутить на себе водные потоки стала невыносимой – как и желание быть рядом с этим неожиданно освободившимся Яньбу.

И тут вдруг раздался звон храмовых колоколов: динь-дон, динь-дон.

Перед Чарльзом стоял Яньбу: промокший, дрожащий, но с блестящими глазами.

– Чарльз… я обязан тебе жизнью. И этого никогда не забуду.

Он вытер лицо, и внезапно – впервые за все время знакомства – Чарльз поразился его привлекательности. Всегда симпатичное лицо теперь, после физического напряжения, обрело глубину и выразительность, от которых захватывало дух.

Испуганный как собственными чувствами, так и возможными словами Яньбу, Чарльз поспешил перебить его.

– Вот только попробуй упомянуть про это еще раз! – с нарочито легкомысленной интонацией пригрозил он, шутливо сжав кулак.

– Чарльз, Чарльз! – Дрожащая рука Яньбу легла на его плечо. – Слушай. Это судьба. Триста лет назад мы, должно быть, плыли на одном корабле. Это не случайность! – Он сглотнул, весь переполненный эмоциями. – Ты можешь быть иностранцем, но я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного. Я… ты… ты спас меня!

«И что же, теперь мы связаны навеки?»

Нелепое заявление повисло в воздухе. Чарльз почувствовал странную неудовлетворенность: это очередная вариация на тему «дорогой брат» или нечто более личное?

Если последнее, хотелось бы услышать слова более смелые и определенные. Не то чтобы он был готов к таким признаниям, но сердце жаждало ясности, даже страшась ее.

Оказавшись на пороге более глубокой близости с Яньбу, чем сам, возможно, того желал, Чарльз ступал осторожно. А потому лишь пробормотал:

– Какие пустяки.

– Не пустяки. – Яньбу обрел смелость, его рука крепче сжала плечо Чарльза. – Это все… Я… ты…

Взгляд Яньбу был необычайно прямым и открытым – именно таким «заморским» взглядом, за который он сам же раньше упрекал европейцев.

Чарльз отстранился, тоже с силой. Сердце предчувствовало важное признание и предупреждало об опасности.

Момент прошел. Яньбу потерял смелость и отступил к привычным чувствам прощения и понимания.

Наклонившись, он поднял статуэтку:

– Ладно, можешь оставить ее себе. Но имей в виду: настоятель – настоящий реакционер. – Он протянул фигурку Чарльзу.

– Настоятель для меня никто, – сердито бросил тот, намеренно игнорируя протянутую статуэтку. Эта ложь была одновременно и правдой, поэтому Чарльз произнес ее твердо. Ну до чего же абсурдным и запутанным казалось ему все вокруг!

Когда его взгляд встретился со взглядом Яньбу, перед глазами Чарльза внезапно возник образ Цзяли. Его тут же охватило огромное чувство вины.

«Это же воровство, чистой воды кража!» – вспомнились ему слова друга. Да, он определенно пытался украсть, но вот только не статуэтку, а нечто куда более ценное.

Что же делать? Водопад стал для Чарльза убежищем. Он повернулся к воде. Завеса из капель преградила путь, словно паперть храма, – перед входом требовалось покаяние.

«Но мне не в чем каяться», – упрямо твердил себе Чарльз, смело шагая под струи воды.

Даже когда образ Цзяли полностью завладел его существом – они ведь ничего не совершили. Даже когда она занимала все его мысли – он ведь ничего не сделал. Совсем ничего. Чарльз был чист, как эта вода, он никого не любил, он…

Динь-дон, динь-дон…

Капли соскользнули с его раскрытых пальцев, как утекающее время. Око холма, душа вселенной – вот что такое этот водопад. Прозрел ли он или запутался еще больше?

Динь-динь-дон, динь-динь-дон…

Водопад знал: в сознании обоих друзей жили и ложь, и правда. Мудрость, как говорили, передавалась не только звоном колокола, но и тишиной между ударами. Оба прислушались. Стали ли они мудрее?

Чарльз сильно в этом сомневался.