Следующим вечером после ужина Чарльз весьма неохотно отправился в Международный клуб. Недовольство его объяснялось двумя причинами: во-первых, туда приходилось надевать неудобный, стесняющий движения европейский костюм, а во-вторых, такой на редкость приятный вечер, какой выдался сегодня, он предпочел бы провести в одиночестве. Но консул его страны настаивал на встрече, а отказаться Чарльз не посмел.

Как и другие иностранцы в Фуди, он давно перестал удивляться европейским особнякам, причудливо соседствующим с традиционными китайскими домами на склоне холма. Тем не менее он задержался у входа, чтобы полюбоваться пестрыми цветами, буйно проросшими в двух квадратных кадках перед каменными колоннами в западном стиле. Таких у него на родине не встретишь.

Первым, кого он увидел внутри, оказался элегантно одетый Пьер – влиятельный чайный торговец.

– Ты ведь собирался уехать, Чарльз? Что изменилось? – Пьер игриво поднял бровь. – Или местные красавицы оказались неотразимы?

– Брось, Пьер. Ты же знаешь, я против того, чтобы заводить привязанности.

– Китаянки неприхотливы. Они так мало требуют от мужчины.

– Все равно я предпочитаю одиночество.

– И правильно. Жить с ними – сущее наказание.

Пьер подмигнул Чарльзу и вернулся к бильярдному столу. Прожив в Фуди много лет, он не отличался постоянством и все время менял наложниц. Кроме того, он гордился обширной коллекцией «весенних картин»[36] в своем кабинете. Эти тщательно прорисованные сцены плотских утех были, что называется, на любителя, но Пьер не видел в них ничего предосудительного.

Чарльза как-то пригласили взглянуть на коллекцию, но она не произвела на него впечатления. Желание, пусть и не всегда связанное с покойной женой, действительно накатывало на него волна за волной, смешиваясь с тоской. Однако эти якобы «экзотические» изображения оставили его равнодушным.

Клуб был необычайно переполнен: сегодня сюда съехались те, кто вернулся с летних горных курортов. Чарльз озирался в поисках Пола, консула, и, едва его нашел, вдруг услышал возглас Пьера:

– Пол, старина, как продвигается твой перевод?

– Ох, я совсем замучился. Та еще морока.

– Но ведь это же твое: политические интриги, стратегии, падения царств и смерть императоров. Ты удивлен? Да, я немного знаю китайский. Когда-то и я лелеял литературные амбиции, но бизнес встал на пути.

Чарльз сразу догадался, о какой книге шла речь. Как раз сейчас он читал ее в оригинале – экземпляр одолжил ему Яньбу. Продвинуться дальше первых страниц, испещренных загадочными даосскими изречениями, пока не удавалось. «Потерпи, – уговаривал его Яньбу, – посмотри, сколько китайских опер основано на сюжетах из этой книги. Так ты лучше поймешь китайскую душу». Чарльз старался, хотя предпочел бы читать то, что доставляет ему удовольствие. Видимо, это упражнение для развития силы воли, размышлял он.

Все вокруг обсуждали нового губернатора Фуди – маньчжура, обладавшего изысканным вкусом к пекинской опере и наложницам, расположение которого, кажется, легко завоевать приглашениями на поло (новинка для китайцев). Чарльз сидел с угрюмым видом, не пытаясь вступить в беседу. Ох уж эти говорливые соотечественники с их размашистыми жестами и поразительно узким кругозором… Как же ему не хватало плавных мандаринских интонаций, перемежающихся странными местными диалектами, к которым он привык за эти месяцы. О, радость изучения «Баллады о Мулань»! Как освежали уроки с двумя женщинами: одна – строгая и методичная, другая – вроде бы тихая, но обладающая непререкаемым авторитетом. Обе они преподали ему ценные, хоть и разные уроки.

Наконец Пол заметил Чарльза и отозвал его в тихий уголок.

– Неужели все лето корпел над тетрадями? Или нашел… другие занятия? Должно быть, весьма увлекательные, раз отказался от моего шале в горах…

– Я бесконечно благодарен за предложение, – Чарльз сдержанно улыбнулся, – но дело в том, что военно-морское училище на лето не закрывается. Как наемный работник, я просто не имел выбора.

– Должно быть, ты был очень занят, – улыбнулся Пол, чьи непринужденные манеры будто бы говорили о том, что у него самого целый день свободен.

Он осведомился о делах в училище: как, по мнению Чарльза, настроен ли директор продлить партнерство с их страной на следующие пять лет? Что думают китайские коллеги о новом императорском указе, реформирующем систему экзаменов?[37] Долго ли этого ждали? Как это повлияет на такой оплот нового образования, как военно-морское училище?

Чарльз слушал вполуха. Несмотря на внешнее дружелюбие Пола, он ощущал, как между ними вырастает стена. Раньше они ладили: именно Пол первым встретил его в клубе по приезде. В первые месяцы жизни в Фуди этот тихий образованный человек знакомил Чарльза с важными персонами, как китайцами, так и иностранцами. Будучи не только компетентным консулом, но и страстным переводчиком-любителем, Пол казался идеальным наставником. Однако чем дольше Чарльз жил в Фуди, тем больше они отдалялись друг от друга. Кто был в этом виноват?

– Что, прошу прощения? – Задумавшись, Чарльз пропустил реплику Пола.

– Мы очень рады, что небольшой инцидент, случившийся на полевых учениях, улажен. Твой поступок не забудется, ты повел себя достойно.

Их правительство вложило немало средств в создание военно-морского училища, и Пол, как его представитель, хотел, чтобы все шло гладко, да и сами китайцы хотели того же. Чарльз это понимал. Уже звучали обвинения в адрес иностранной фирмы, поставлявшей пушки: возможно, китайцам намеренно отправили некачественные орудия? Кто виноват в том, что задержка при стрельбе заставила курсанта наклониться и лишний раз проверить, что и привело к несчастному случаю? Не стоило нагнетать обстановку, чтобы не осложнять всем жизнь.

– Ты просто молодец, Чарльз. Вот бы все были такими, как ты.

– Я всего лишь среагировал быстрее остальных и успел оттолкнуть китайского коллегу. Сущий пустяк. Впрочем, китайцы уже наградили меня таким количеством медалей и свитков, что хватит до конца дней. – Чарльз поднялся. – Уже поздно. Мне нужно готовиться к завтрашним занятиям, так что, если позволишь…

– Чарльз… не спеши. Расскажи мне о школе для девочек. Ты ведь тоже принимаешь участие?

Так вот зачем на самом деле его пригласили на встречу.

– Директриса, мисс У, – настоящий реформатор. Я восхищаюсь ее умом, энергией и решимостью.

А еще ее поразительно громким, открытым, обезоруживающим смехом – но об этом он Полу не расскажет. Тот просто не поймет.

– Преподавание в училище занимает не все мое время, как ты знаешь. А чем тут еще заняться? Жаль, что у меня нет твоего терпения и учености – перевод книг я не осилю.

– Это всего-навсего хобби, интересное лишь мне самому. – Пол скромно опустил голову, а затем продолжил: – У твоего китайского коллеги собирается довольно разношерстная компания.

– Я приношу Яньбу, моему раненому коллеге, книги: надо же ему чем-то себя развлекать, пока он выздоравливает. И я сижу у его постели, читаю вслух под внимательным взглядом его беременной жены.

– А кто еще там бывает?

– Иногда приходит мисс У… – (Спорит с Цзяли, с ним, со всеми; вечно спорит и смеется, о, этот заразительный, восхитительный смех…) – Иногда мистер Ли… но тебя, Пол, это вряд ли заинтересует…

– Моя работа – знать все, особенно когда замешаны наши соотечественники. Общение с неподходящей компанией может доставить тебе массу хлопот.

– То есть? – Чарльз глубоко вздохнул, пытаясь подавить нарастающий гнев.

– Реформы в здешних краях – палка о двух концах. Эти новые школы, растущие как грибы по всей стране, могут служить укрытием для сомнительных личностей. Для всяких там агитаторов, жаждущих избавиться от маньчжуров.

– Не беспокойся. Эти достойные молодые реформаторы хотят лишь помочь бедным девочкам. Что же до маньчжуров… по-моему, чем скорее от них избавятся, тем лучше.

– Перемены неизбежны. Но что потом? Хаос! А это последнее, что нужно китайскому народу, – изрек Пол. – Послушай, Чарльз! Мы с тобой искренне беспокоимся об этой стране. В отличие от многих европейцев здесь, мы говорим на китайском языке и гордимся тем, что немного знаем местную культуру, насколько это вообще возможно для чужаков. Я понимаю твои чувства. Ты работаешь вместе с китайскими коллегами, общаешься с ними ежедневно. Естественно, возникают привязанности, и ты трогательно чуток к переживаниям китайцев. Я правда все это вижу. Но, дорогой мой Чарльз, как твой друг и как консул Великобритании, я умоляю тебя быть благоразумнее. Безусловно, надо соблюдать вежливость, но, пожалуйста, впредь сохраняй дистанцию.

* * *

Чарльз вышел на балкон второго этажа и замер в темном углу, в полном одиночестве. Слова консула были, вне всяких сомнений, искренними и именно поэтому так больно ранили: только что состоявшийся разговор напомнил о пропасти между ним и соотечественниками, даже такими, казалось бы, чуткими, как Пол. Консул полагал, что между европейцами и китайцами существует непреодолимая пропасть, он считал последних принципиально иными существами, что исключало возникновение подлинной близости. И, обращаясь к Чарльзу, Пол исходил из того, что тот разделяет это его убеждение.

Огромный балкон был почти совсем пуст – только слуга-китаец поливал канны в массивном фарфоровом горшке. Чарльз едва сдержал порыв заговорить с этим круглолицым, исполненным достоинства человеком. Как не похож этот мир на училище, дом Яньбу и женскую школу, где Чарльз не мог сделать двух шагов, не услышав приветствия от учащихся или коллег. Здесь же, среди людей своей расы, приходилось напоминать себе о дистанции, вести себя согласно чужим обычаям. Как же он одинок: завидует той легкости, с которой окружающие его китайцы заводят близкие отношения, тогда как сам Чарльз по-прежнему скован своим положением «заморского гостя».

Вчера в это время он снова ужинал в доме друга. Отпуск Яньбу подошел к концу. Все были необычайно доброжелательны, даже обычно угрюмая госпожа Янь. Ее блюдо из лесных грибов оказалось просто восхитительным, все изрядно выпили и оживились. Даже в своей родной Великобритании, считавшейся более свободной страной, Чарльз не видел ничего подобного. Подвыпившая У Фан неожиданно потребовала, чтобы гость «сочинил стих» или «спел песню», на что он, конечно, не был способен. Наказанием стали дополнительные порции сливового вина.

С тех пор как Чарльз приехал в Фуди, все понятия о китайском этикете, все его прежние представления о местных женщинах перевернулись с ног на голову: это он стеснялся и становился объектом насмешек, тогда как дамы лишь потешались над его смущением. О эти удивительные женщины Фуди! Чарльз был уверен, что полностью излечился от своего увлечения У Фан: теперь место влюбленности заняло глубочайшее восхищение. Между двумя молодыми женщинами чувствовались такая близость и доверие, что нельзя было им не позавидовать. Взгляд, движение руки – и они понимали друг друга без слов. У Фан общительная, а Цзяли невозмутимо сдержанная. О эта Цзяли! Самая загадочная из женщин. Теперь Чарльз понимал: хотя в их компании она часто оставалась как бы в тени, он все же видел ее – краем глаза, всегда где-то на периферии зрения, точно так же, как когда-то видел Анну.

Вчера он несколько раз назвал имя покойной жены – слишком много раз, наверное.

– Останься на ночь, Чарльз. Ты слишком пьян, – настаивал Яньбу, понимая, что́ это для него значит.

И Чарльз согласился.

Он и правда говорил бессвязно, опьяненный не только приторным сливовым вином, но и всеобщими похвалами за декламацию «Баллады о Мулань».

Когда служанка отвела Чарльза в гостевую спальню и помогла ему раздеться, он поблагодарил ее, но та не ушла.

«Старая госпожа велела мне согреть вашу постель…» или «Старая госпожа велела составить вам компанию…». В общем, она шептала что-то в этом роде.

А затем подвинула лампу так, чтобы свет падал на ее лицо. Это была не Ланьлань, служанка Цзяли, красивая, но суровая и резкая на язык. У этой молоденькой девушки было мягкое выражение круглого лица, и она все время улыбалась. Умное личико с таким проникновенным выражением, что Чарльзу стало стыдно и он отвел взгляд. Возможно, одна из служанок госпожи Янь. Так они, стало быть, решили его утешить?

«Анна, как ты могла оставить меня одного перед такими искушениями!»

Просторный балкон внезапно словно бы разверзся вокруг него. Чарльз закрыл глаза. Вот он снова в море, на верхней палубе лайнера, на котором они плыли в Китай. Яркий свет луны и темнота ночного неба обрамляли лицо жены – юное, свежее, полное нерассказанных историй, которые ему еще только предстояло услышать. Даже в ночь, когда Анна умерла, у нее еще оставалось столько нераскрытых тайн… До чего же стремительно все произошло. Как лихорадка могла забрать такую цветущую молодую женщину? Да еще в разгар их медового месяца, черт возьми!

Чарльз осознал, что плачет, только когда слезы холодной тяжестью скопились в уголках глаз. Он тряхнул головой, вытер их и, подняв взгляд, уставился на пагоду напротив клуба.

«Такую маленькую и хрупкую, – подумал сперва Чарльз, а затем мысленно добавил: – Такую уютную и родную». Ведь теперь он знал ее хорошо.

– Эту рухлядь скоро снесут, – прошептал рядом чей-то голос.

Какой-то иностранец с сигарой указывал на пагоду.

– Что? – Чарльз опешил. – Не может быть!

– Ах, все вы, старые китайские волки[38], такие сентиментальные.

– Но почему? – Чарльз, вовсе не старый китайский волк, почувствовал внезапный порыв защитить пагоду.

– На ее месте построят маяк. Вот это действительно полезно, не правда ли? Он будет спасать жизни.

Чарльз онемел. Осколки старого Китая – многовековая история, чувство меры и гармонии – задевали в душе какие-то глубинные струны. Они создавали ощущение дома – не настоящего дома, а духовного пристанища, которое он мог носить с собой.

– Я знаю одну легенду… – начал было Чарльз, но тут же замолчал.

Пагода казалась приземистой, безмолвной и жалкой, но хранила воспоминания о днях, проведенных с У Фан, Яньбу и Цзяли, – его личные, драгоценные воспоминания.

* * *

Теперь Чарльзу снились сны на китайском – он просыпался под звуки китайских слов, некоторые были ему даже незнакомы. Как внезапно и властно этот край атаковал его чувства: ночные хоры лягушек, неописуемые утренние ароматы, завидно легкая походка стариков, фарфоровая кожа женщин. Даже любимые когда-то на родине цветы вспоминались отстраненно, а их аромат стерся из памяти. Теперь его окружали жасмин, гардении, цветы апельсина, лилии – густые, насыщенные запахи, совсем не те утонченные нотки, к которым он привык.

Да и говорил он иначе, переняв мелодичные переливы местного диалекта. В свободные дни, облачаясь в китайский халат, Чарльз ловил себя на новых плавных движениях. По вечерам он поднимался в длинную галерею наблюдать за облаками – они напоминали ему драконов из мифов, которые он теперь читал.

«Я прибыл, – сказал он себе. А затем спросил: – Куда именно прибыл?»

Среди ночи Чарльз внезапно проснулся. Окно оставалось открытым, и ветер доносил до него какой-то странный шорох. Он проследовал в кабинет и обнаружил источник звука: свиток, висящий прямо над столом, подарок Цзяли. Чарльз не помнил, чтобы просил вешать его на видное место. Лао Линь, его слуга, вновь переступил границы усердия. Чарльз вздохнул с досадой. В последнее время ему преподнесли столько свитков – за спасение жизни Яньбу, но еще больше от благодарных учеников и их родителей; их церемонно вручали, что сопровождалось пышными похвалами, а затем аккуратно сворачивали и убирали. Нельзя же вывешивать их все. Утром надо будет велеть Лао Линю снять этот – он мешает спать.

Чарльз вернулся в постель, но уснуть не мог. С каждым шелестом свитка он отвлекался. Вспоминал детали его создания. Цзяли сделала его в благодарность за спасение мужа, трудилась вечерами в одиночестве. Пока другие беседовали, Чарльз замечал иногда, как она поднимает на него взгляд и тут же отводит глаза. Но он и не догадывался, что она готовит подарок, пока ему не вручили свиток. Даже сейчас Чарльз не мог вспомнить слов Цзяли – лишь смущенную улыбку и странно сильное нажатие, с каким свиток вложили ему в руки.

Ее всегда элегантные, отчасти сдержанные манеры являли собой резкий контраст энергичной и стремительной У Фан. О эти женщины, как же они волнуют и сбивают с толку.

Чарльз ощущал нечто такое, что не мог выразить словами. Но когда усилием воли заставил себя больше не думать о Цзяли и ее свитке, вдруг понял: она заняла в его сознании прочное, но незримое место – как сам покой.