Воодушевление, несомненно вызванное прекрасным видом с пагоды, не покидало Цзяли, и на следующий день У Фан узнала, что подруга окончательно решила оставить ребенка.

– Значит, ты определилась?

– Да.

– Главное, чтобы ты была уверена… ну, по правильным причинам.

– Раньше я ошибалась: хотела оставить ребенка из жалости, ради мужа. Но теперь я понимаю, что хочу этого для себя. Мне нравится носить в себе новую жизнь, я с нетерпением жду, когда стану матерью.

– Что ж, тогда я буду поддерживать тебя на всем пути.

* * *

Поездка в Шанхай вдохновила подруг на несколько начинаний. Петиция против бинтования ног, которую составили У Фан с Цзяли, заполнилась подписями уже на третий день после того, как ее выставили на рынке. Мужчины и женщины, старые и молодые – все оставляли свои подписи. Журнал «Женщины Фуди», где Цзяли стала редактором и главным автором, раскупали мгновенно. Еще бы, кому же не интересно почитать о новых идеях известной поэтессы?

Но главным их детищем оставалась школа для девочек. По инициативе Цзяли они организовали серию благотворительных мероприятий, собравших множество почетных гостей благодаря литературной известности семейства Шэнь и щедрости семьи У.

Часто именно Цзяли оказывалась в центре внимания, а У Фан охотно отходила в тень, позволяя подруге блистать, – она давно уже к этому привыкла.

– Госпожа Шэнь слишком долго стояла, – сказала У Фан служанке на одном из таких мероприятий. – Усади ее.

А мгновением позже, перехватив другую служанку, распорядилась:

– Отнеси госпоже Шэнь еще чаю и не уходи, пока не увидишь, что она его пьет!

Гости снисходительно посмеивались над тем, как хозяйка опекает подругу, но не придавали этому особого значения: в Фуди близость двух этих молодых женщин была общеизвестна и никого не удивляла.

Поместье У было весьма обширно, но где бы У Фан ни находилась, ее неизменно притягивал знакомый голос Цзяли, и она спешила обеспечить подруге комфорт. Беременность по-прежнему оставалась их общей тайной – еще одна причина приподнятого настроения У Фан. Чем дольше Яньбу ничего не узнает, тем она счастливее.

* * *

На каменной лодке началась опера. У Фан прошла через лунные ворота[29], поближе к группе Цзяли: ее составляли молодые женщины одного возраста и круга, которых мало интересовали устаревшие арии. Их разговоры были куда современнее: изредка приправленные цитатами из поэзии и звонким смехом, они крутились вокруг последних реформ и проблем женского образования.

По совету У Фан, Цзяли теперь носила только женские одежды – так легче было скрыть изменившуюся фигуру. Но зоркий взгляд У Фан уже замечал небольшой животик, и она каждый раз улыбалась про себя, когда Цзяли невольно проводила рукой по его нижней части.

Для У Фан все голоса меркли, как только начинала говорить Цзяли, и сегодня ее декламация казалась особенно прекрасной. Поймав взгляд подруги, Цзяли извинилась перед гостями, и они вдвоем направились к небольшой толпе перед круглым павильоном на возвышении. В центре стояла иностранка в длинной струящейся юбке и говорила через переводчика.

– Это та самая заморская дама, которую мы встретили в Шанхае, в парке Цзычжулинь[30], – сказала У Фан. – Помнишь?

– Да-да, та самая, что осмелилась лично прийти к министру культуры, чтобы убедить его поддержать движение против бинтования ног! – оживленно кивнула Цзяли.

– Я написала ей наудачу, вдруг согласится приехать и поддержать нас.

– И она проделала весь путь из Шанхая!

– Видишь веер в ее руке? На нем подпись министра. Раньше чиновники ее игнорировали, а теперь перед ней открываются все двери!

– Восхитительно, а ведь она даже не китаянка.

– Они действительно свободнее нас, – вздохнула У Фан.

– Вот как мы все должны жить… – Цзяли запнулась, а затем осторожно добавила: – Мне нужно кое-что обсудить с тобой.

– Это касается беременности? – Голос У Фан звучал обыденно, хотя она знала, о чем пойдет речь.

– Да. – Цзяли внимательно следила за лицом подруги, ища в нем признаки расстройства, но видела только нежность. – У Фан, не пора ли… – Она замялась.

– Конечно пора. Скажи Яньбу.

– А ты… ты не против?

– С чего бы вдруг? – ответила У Фан, испытывая противоречивые чувства. – Это радостная новость, и ты ведь твердо решила сохранить ребенка.

– О, спасибо тебе, У Фан, большое спасибо! Я так рада. – Не в силах сдерживаться, Цзяли обняла подругу. – Не знаю, что бы я делала, если бы ты стала возражать.

– Что за странные мысли! Разве мое мнение так важно? – возразила У Фан, хотя была польщена.

– Очень важно, – просто заявила Цзяли. Теперь ее голос звенел легко и быстро. – Яньбу полностью поправился и завтра возвращается в училище… Я хочу, чтобы муж узнал перед отъездом. Он будет так счастлив!

– Думаю, твоя свекровь тоже обрадуется. Может, станет добрее к тебе.

– Госпожа Янь и правда будет довольна, и очень хорошо. Но, У Фан, – захлопала в ладоши подруга, – их счастье ничто по сравнению с тем, что чувствую я сама!

Цзяли прижала руки У Фан к своей груди, а затем к животу:

– Серьезно, я никогда не ощущала такой радости. Кажется, я могла бы сейчас взлететь, правда! И хочу кричать эту новость на весь мир!

– Ну и кричи на здоровье. Ты будешь прекрасной матерью, – вздохнула У Фан, вновь поражаясь, как счастье Цзяли становится ее собственным. Какое наслаждение – видеть сияющую улыбку подруги. – Иди и скажи ему. Сейчас же!

* * *

– Как хорошо выглядит Цзяли! – заметила мать У Фан.

– Замужество пошло ей на пользу, – кивнул отец. – Она реализовала себя как женщина.

– Неужели? – усмехнулась У Фан.

– Совершенная правда, – многозначительно добавила мать. – И тебе тоже пора последовать примеру Цзяли.

У Фан заявила, что ее срочно ждут в другом месте, и направилась к группе китайских мужчин в европейских костюмах и женщин в нарядах, сочетающих традиционные китайские и западные элементы. Разговаривая с подругой на краю группы, она с недоумением рассматривала одну из дам в центре:

– А это еще кто такая?

– Ты разве не знаешь? Это же твои гости.

У Фан покачала головой, и Цзяли пояснила:

– Это знаменитая куртизанка Жун. Говорят, она живет с сыном нового губернатора.

– Неужели с Ли Цзянем?! – воскликнула У Фан.

– Да, Ли Цзянь еще тот гуляка. Он ее покровитель.

– Надо же, а я и не знала, что у него есть наложница. – У Фан пригляделась к Жун. – У нее бинтованные ноги в этих лакированных туфлях на каблуке, я сразу вижу. У меня много пациенток, которые носят такие. Они набивают обувь ватой, чтобы заполнить пустоту.

– Зачем ты вообще их пригласила?

– Ли Цзянь сам вызвался помогать нам со школой для девочек. Разумеется, я согласилась, потому что он сын губернатора: разве можно пренебрегать знакомством с таким влиятельным человеком. Но про куртизанку я и понятия не имела. А где он? Мне нужно с ним поговорить.

* * *

Сам повеса стоял под баньяном, излагая старому другу Яньбу свои взгляды на жизнь:

– Каждый мужчина имеет право завести наложницу. Как говорил знаменитый господин Фань: «Один чайник должен подходить к шести чашкам, а не наоборот»[31]. И не надо мне рассказывать про прогресс: он тут совершенно ни при чем. Так устроен мир. Кстати, – Ли Цзянь рассмеялся, – ты уже видел ее, в прошлый раз, когда был со мной в Шанхае.

С этими словами он указал на самую роскошно одетую женщину в туфлях на высоких каблуках:

– Вот она.

– Неужто Жун? – Яньбу прищурился, а затем воскликнул: – Да быть того не может!

Он издалека любовался группой этих модных, эффектно выглядящих гостей, но так и не осмелился к ним подойти.

Ли Цзянь улыбнулся с видом собственника:

– Теперь она одевается иначе, следит за модой, понимаешь?

– Да-да, я вижу. Женщины обязаны… Просто… в прошлый раз она была воплощением традиционной элегантности.

– Значит, она произвела на тебя впечатление? Я рад.

Яньбу промолчал. На самом деле Жун не просто произвела на него впечатление. На вечер «цветов и вина»[32], который устроил Ли Цзянь в Шанхае перед его свадьбой, каждый гость привел свою любимую куртизанку. Яньбу тогда посадили рядом с Жун. Мелькание розовых шелковых рукавов, лицо, скрытое веером, глубокий томный взгляд – и провинциальный юноша был покорен. У этих куртизанок особый талант – заставлять мужчину чувствовать себя исключительным.

– Я не знал, что ты… что она… – пробормотал Яньбу, извиняясь.

При мысли о Жун сердце его забилось чаще.

– Не беспокойся. Тогда я еще не был ее покровителем, – великодушно махнул рукой Ли Цзянь.

– Жун – самая совершенная женщина, о какой только может мечтать мужчина!

Это было сказано от всей души. Какую же незабываемую ночь Яньбу с ней провел! Благодаря матери, страстно желавшей, чтобы сын овладел искусством плотских утех и подарил ей долгожданного внука, Яньбу переспал со множеством куртизанок, но Жун затмила их всех. Как тонко она понимала его тело, как умела и дарить наслаждение, и получать его сама. Жун стонала от восторга и благодарила Яньбу за то, что он подарил ей лучшие мгновения в жизни. Ну почему его жена не чувствовала того же?

– Жун, конечно, прелестна, но с Цзяли тебе несказанно повезло. Взгляни только, как она хороша!

Их взгляды скользнули к Цзяли, стоящей в кругу женщин поодаль от компании Жун. Она слегка наклонилась вперед, внимательно слушая свою собеседницу. Ее скромное традиционное платье с розовыми цветочными узорами напоминало прекрасный распустившийся бутон. На лице Ли Цзяня, осушившего подряд три бокала крепкого сливового вина, появилась озорная ухмылка. Яньбу, хорошо знакомый с этим его выражением еще с давних времен, сразу насторожился.

– Так ты все-таки завоевал знаменитую Цзяли? Жаль, я не смог попасть на свадьбу. Та поездка в Гуанчжоу дорого мне обошлась: я здорово простудился и потом целый месяц провалялся в постели. – Язык у Ли Цзяня уже слегка заплетался.

– Ты просто не мог туда не поехать. Дела – это важно. – Яньбу сжал губы и отвечал скупо. Ему не хотелось предаваться воспоминаниям, особенно в компании Ли Цзяня.

Тот ему подмигнул:

– К черту дела! Я бы предпочел ежедневно беседовать с поэтессой. Братец, тебе действительно можно только позавидовать.

– Если бы я и правда проводил с Цзяли каждый день. Меня так редко отпускают домой. – Яньбу покраснел.

– Но уж когда ты дома, то, надеюсь, ценишь свое счастье? Ведь у тебя есть красавица-жена, чтобы вместе «подрезать фитильки»?[33]

– Ли Цзянь, я никогда не забуду того, как ты мне помог. Но… – Голос Яньбу стал жестче, в нем зазвучала скрытая угроза.

– Но что? – Ли Цзянь вызывающе приподнял брови.

– Боюсь, ты изрядно пьян. И потом можешь пожалеть о некоторых своих словах.

Они пристально смотрели друг на друга.

Внезапно Ли Цзянь рассмеялся:

– Да брось, приятель. Ты же меня знаешь. Да, я люблю пошутить, но без злого умысла. Разве ты не слышал поговорку: «У пьяного добродетели нет»?[34] – Он примирительно задрал руки. – Ладно, не буду больше тебя дразнить. Эй! – крикнул Ли Цзянь слуге. – Подайте нам чаю!

Перемирие было заключено. Оба мужчины сидели молча, пока слуги наливали чай.

* * *

Яньбу с теплотой вспоминал о куртизанке. Цзяли, конечно, ослепительно красива и обладает всеми добродетелями: целомудрием, умом и – как он убедился после той операции – преданностью. И все же…

Почему она никогда не казалась в его обществе столь же радостной, как Жун?

Молодой человек уставился на свой бокал вина. Он уже почти поправился, совсем скоро отпуск по болезни закончится и придется вернуться в училище. Когда днем Яньбу застал жену в окружении поклонниц – все эти женщины наперебой показывали ей свои стихи, – она отвела его в сторону и сообщила, что беременна. Глядя в ее сияющее от возбуждения лицо, он растрогался. Сначала, сев рядом с Ли Цзянем, он хотел поделиться радостной вестью, однако теперь… Что и говорить, судьбоносное событие – он станет отцом! – но Ли Цзянь последний человек в Фуди, с кем Яньбу хотелось бы отпраздновать это в пьяном угаре.

Как бы он хотел, чтобы здесь был Чарльз…

– О чем задумался? – спросил его Ли Цзянь.

– Да так, вспомнил кое-что, – солгал Яньбу.

Ли Цзянь опустил глаза и залпом осушил чашку крепкого улуна. Взгляд его скользнул вдаль, где У Фан беседовала с плотно сложенным мужчиной в военной форме, и он задумчиво произнес:

– Наша добрая директриса, кажется, имеет весьма обширные связи, не находишь?

Яньбу поднял взгляд:

– Это же… Шу, командир Восьмого батальона?[35] Узнаю́ его – он инспектировал один из наших кораблей вместе с директором Цзо.

– Шу, между прочим, произвели в генералы, – заметил Ли Цзянь.

– Ах да, теперь вспомнил: его повысили после той пограничной стычки. Человек исключительной храбрости и настоящий патриот.

– Храбрости – несомненно. Что же до патриотизма… – Ли Цзянь усмехнулся. – Говорят, он позволял себе нелестные высказывания в адрес нас, маньчжуров.

– Да ну? – Яньбу насторожился, стараясь сохранить нейтральный тон.

– Смутьян. Зря У Фан так с ним дружелюбна. – Голос Ли Цзяня внезапно стал жестким, и в нем зазвучала угроза, от которой у Яньбу похолодело внутри. – У Фан – женщина выдающаяся, но порой она допускает… некоторую неосмотрительность.

* * *

Яньбу почувствовал облегчение, когда тем вечером Ли Цзянь не вернулся вместе со всеми в дом Янь: его наконец отозвали в Шанхай. После его отъезда атмосфера сразу изменилась к лучшему и стала менее напряженной.

Новость о беременности Цзяли торжественно объявили за ужином, и госпожа Янь тут же распорядилась устроить праздничный банкет. Не удовлетворившись нежнейшей свининой в соусе, паровой рыбой, ароматной говядиной и яствами из курицы и утки, которые приготовили слуги, она лично сделала свое знаменитое овощное рагу с собственноручно собранными лесными грибами, чем вызвала всеобщий восторг.

После банкета, пока У Фан и Чарльз увлеченно спорили о вопросах образования, Яньбу застал Цзяли одну в их спальне и передал ей предостережение Ли Цзяня:

– Твоей подруге стоит быть осторожной. Ли Цзянь может рассуждать о реформах, но в душе он реакционер. К тому же он тщеславен и легко обижается.

– Хорошо, Яньбу, я ее предупрежу, – кивнула Цзяли. – Спасибо, что беспокоишься о ней. У Фан может быть резкой на язык, но у нее доброе сердце. Она сказала, что твоя мать обрадуется новости о моей беременности.

– Ты видела маму сегодня на банкете – я не помню ее такой счастливой. Это очень предусмотрительно со стороны У Фан – подумать о ней.

Яньбу посмотрел на жену и мысленно добавил: «У нее была трудная жизнь… Я рад, что могу сделать ее счастливой».

– Да, мать довольна… как и я… – произнес он вслух, ощущая легкое опьянение, придававшее ему смелости.

Его пальцы нежно коснулись щеки супруги, но перед глазами внезапно возник образ Жун. Устыдившись, он закрыл глаза, и в этот момент его руку мягко отстранили.

– Не стоит, – тихо сказала Цзяли.

– Почему? – удивленно спросил Яньбу.

– У Фан говорит, что на этом сроке… подобного лучше избегать.

– Опять У Фан! – вырвалось у него. – Мама права: эта женщина вечно сует нос не в свое дело!

– Не говори так о ней… – Цзяли прикусила губу, явно задетая. – У Фан – моя самая близкая подруга. И она врач…

– Недоучка, – усмехнулся он.

– Она мне как сестра и желает мне только добра.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Яньбу. – Но, как бы она ни была преданна, Цзяли… Должны же существовать какие-то границы.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась она.

– Именно то, что сказал. У Фан постоянно вмешивается! Какое право она имеет указывать нам? Никто не должен встревать между мужем и женой. – Он сделал паузу, а затем тихо добавил: – Ох, Цзяли… Порой я совсем чуть-чуть… жалею, что У Фан вообще вернулась из Японии. Иногда мне кажется, будто она – третья лишняя в нашем браке. – Яньбу замолчал, внимательно приглядываясь к лицу жены.

Его обиженный вид тронул Цзяли, да к тому же в его словах была доля правды. Но в глубине души она знала: советы У Фан – всего лишь предлог. Настоящая причина ее отказа куда проще – она больше не хочет мужа. Беременность давала ей право распоряжаться собственным телом, и она инстинктивно воспользовалась этой возможностью.

– Оставим У Фан в стороне. Ради ребенка нам лучше быть осторожными, – мягко проговорила Цзяли, стараясь не задеть чувств Яньбу.

Однако ночь выдалась не такой уж целомудренной. Ей снова снился Чарльз, совершающий с ней самые сокровенные деяния. Цзяли пришла в ужас. Такие сны и прежде казались ей дурными, но видеть этого человека вновь, когда он явно принадлежит другой – ее лучшей подруге! – да еще и лежа рядом с мужем…

Терзаясь угрызениями совести, Цзяли решительно изгнала Чарльза из мыслей и наутро была особенно добра с Яньбу, стараясь в то же время не давать мужу ложных надежд. Гордость не позволила ему снова затронуть эту тему до конца отпуска, а когда желание вспыхивало, перед ним возникала страстная, манящая Жун, шептавшая – в отличие от жены, – какой он чудесный любовник. Чем больше Яньбу размышлял, тем увереннее становился: восторженные возгласы куртизанки не могли быть наигранными. Он ведь не был богатым покровителем, которого нужно ублажать. Если уж он смог доставить удовольствие такой желанной шанхайской куртизанке, значит годится для любой женщины.

Только не для собственной супруги. Как же это печально!