У Фан, чья одежда пропахла больничным антисептиком, замерла в нескольких шагах от двери класса. У доски стояла Цзяли в шали, связанной ученицей Юэюэ: шерсть цвета морской волны оживляла скромный наряд. Беременность Цзяли постепенно становилась заметнее, но больше бросались в глаза ее сияющая кожа и яркие глаза. У Фан откинулась назад, вновь ощутив знакомое чувство – гордости, почти собственности: «Это великолепное создание доверяет именно мне, именно я хранительница ее самых сокровенных тайн».

Длинные, как бамбуковые ростки, пальцы Цзяли с изящной уверенностью выводили на доске иероглифы. Ее звонкий, словно колокольчик, голос ритмично произносил строки Ду Фу[39]:

– Какие мысли вызывают последние строки?

– Про лысеющего старика! – хихикнула одна ученица.

– Мне кажется, он очень встревожен, – медленно сказала женщина постарше.

– Слишком просто для знаменитого стихотворения, – прозвучал еще один голос.

– Юэюэ, твое мнение? – Цзяли повернулась к высокой застенчивой девочке.

– Они… такие пронзительные. – Юэюэ говорила тихо. – Хотя там говорится о том, что осталось, но сильнее чувствуешь, чего нет. Как будто место стало призрачным.

«Вот умница», – мысленно похвалила ее У Фан. Юэюэ была очень способной ученицей.

Сзади робко поднялась чья-то рука. У Фан узнала неуверенный голос Чарльза:

– Госпожа Шэнь, у меня вопрос…

У Фан отошла от двери, чуть улыбнувшись. Что, интересно, Чарльз делает в классе Цзяли? Как девочки воспринимают этого великана, сгорбившегося на слишком маленьком для него стуле? После «Баллады о Мулань» он, кажется, с головой погрузился в китайскую поэзию. Теперь У Фан симпатизировала ему еще больше. Не все мужчины воспринимали отказ – как бы мягко она ни пыталась его замаскировать – настолько хорошо. Она ожидала, что между ними возникнет неловкость, но была приятно удивлена: Чарльз вел себя так, будто ничего не произошло.

* * *

Позже из окна учительской У Фан наблюдала, как Цзяли проводит утреннюю разминку. Наклоны, должно быть, давались ей теперь с трудом, но фигура оставалась легкой и подвижной – шаль трепетала, словно крылья, когда Цзяли раскидывала руки в стороны. Упражнение сочетало элементы китайского боевого искусства тайцзи с современной гимнастикой, укрепляя мышцы и проясняя ум. По крайней мере, так было задумано. Вообще-то, когда сама У Фан училась этому в Японии, она просто механически повторяла движения, не вникая в их смысл. Но Цзяли придала упражнениям столько грации.

– Госпожа Шэнь – воплощение свободной, сильной, современной женщины. Я хочу написать ее портрет и повесить его в школе, чтобы вдохновлять девочек, – с восторгом произнес новый учитель рисования, которого У Фан наняла, чтобы проводить занятия раз в неделю.

– Почему бы и нет? – Она повернулась к нему с горящими глазами. – Я давно мечтала о серии портретов в коридоре. Это могло бы стать началом.

– А кто связал эту шаль, которая так идет госпоже Шэнь? – поинтересовался Чарльз, тоже любуясь Цзяли.

– Юэюэ.

– Та высокая девочка, что всегда сидит в первом ряду? Бедное дитя. Я слышал, ее мать умерла, когда она была маленькой. У нее есть инвалид-отец и младший брат, о которых Юэюэ должна заботиться, а ей самой всего сколько, двенадцать? – Чарльз сделал паузу, а затем продолжил: – Она пишет в сочинениях о своей семье.

– Есть вещи, о которых она не пишет, – вздохнула У Фан. – Такие, что у тебя от возмущения кровь в жилах закипит. Когда-нибудь я все расскажу, если у тебя хватит мужества слушать.

– Шаль – это очень мило. В моей стране учителям дарят яблоки[42]. Я и сам, помнится, так делал, – улыбнулся Чарльз.

– Девочка явно привязана к Цзяли, но я совсем не ревную! – рассмеялась У Фан.

* * *

Когда в тот день они остались вдвоем, У Фан спросила:

– Ты разрешила Чарльзу посещать занятия в твоем классе?

– Ну да. Он неожиданно попросил позволения присутствовать на уроках. Разве это плохо?

– Конечно нет! Девочкам он нравится.

Цзяли застенчиво опустила глаза:

– А тебе?

– Чарльз нам обеим по душе. Он не похож на других «заморских дьяволов».

– Я видела, как он смотрит на тебя.

У Фан рассмеялась и покачала головой.

– Ты слепа, если не замечаешь его чувства, – настаивала Цзяли.

– Вовсе нет. Я не влюблена в него, и он в меня тоже.

– Но Чарльз восхищается тобой!

– Разве? Откуда тебе знать?

Цзяли покраснела. Она не могла признаться, что сама часто наблюдает за Чарльзом. К счастью, У Фан, похоже, ничего не заметила. И тогда она спросила:

– А ты почему так уверена? Вы говорили об этом?

– Да.

– Правда?

– То есть, конечно, я не спрашивала, влюблен ли Чарльз в меня, еще чего не хватало. Но я видела, как он на меня смотрел, и предельно ясно дала ему понять, что между нами ничего быть не может.

– И он нормально это воспринял?

– Безусловно, – улыбнулась У Фан. – Я отношусь к Чарльзу как сестра к брату. Мне бы не хотелось потерять такого хорошего друга. К счастью, думаю, у нас все в порядке. Оснований для беспокойства нет. Мне легко и приятно с ним общаться, и ему со мной тоже, я в этом уверена.

– У Фан, какое облегчение! – просияла Цзяли.

– Таких мужчин, как он, встретишь не каждый день. Чарльз особенный.

– Да, это верно, он действительно особенный, – энергично закивала Цзяли, почувствовав неожиданную легкость на душе.

Затем, словно желая удостовериться и снова покраснев, осведомилась:

– Но что с ним не так?

– С Чарльзом все в полном порядке. Дело не в нем, а во мне. Я никогда не выйду замуж. Ты же знаешь. – У Фан поймала взгляд подруги.

– Ты просто еще не встретила того самого человека, – прошептала Цзяли, как всегда прямо и искренне глядя в глаза У Фан. – Видимо, Чарльз не твой суженый, только и всего.

В ее голосе прозвучало больше грусти, чем она на самом деле чувствовала, и она надеялась, что подруга этого не заметит.

* * *

Все то время, что У Фан путешествовала по стране и участвовала в собраниях «Общества Нового Китая», образ Цзяли, стоящей у классной доски в шали цвета морской волны, не выходил у нее из головы, отвлекая от любых дел. Жажда изменить мир по-прежнему жила в ней, но радость от спасения жизней в больнице и возможность дать девочкам лучшее будущее все чаще перевешивали планы свержения маньчжуров. Хотя У Фан была женщиной, она пользовалась уважением среди суровых мужчин, принадлежавших к революционному движению. Однако она все яснее понимала, что душа у нее не лежит к вооруженной борьбе. Да, в Японии это мнилось делом благородным и возвышенным, однако на практике все оказалось куда сложнее. Мужчины постоянно говорили о разрушении и мести, тогда как сердце У Фан согревалось при мысли о девочках в школе, пациентах в больнице и более всего – о ее дорогой подруге.

Тем временем с Цзяли тоже произошли перемены: она словно бы увидела Чарльза в ином свете. Она и раньше наблюдала за ним – сколько раз! – но теперь, перестав быть потенциальным возлюбленным У Фан, он выглядел для нее совершенно иначе.

«Может, дело не в нем, – думала Цзяли, – а во мне самой: я стала смелее, меньше чувствую вину, и мой взгляд с пылом следует за ним». Разумеется, не на уроках – там она избегала смотреть в его сторону, боясь выдать свои чувства. Но как же сложно было сосредоточиться, когда Чарльз находился так близко! Порой Цзяли казалось, будто весь класс слышит громкий стук ее сердца.

* * *

Вот и сейчас Цзяли наблюдала за Чарльзом, скрываясь у двери, пока он вел свой урок. Знакомая картина: заморский гость опускался на колени, дабы уменьшить свой рост и не пугать девочек. Неужели это тот самый великан, который только что сидел, прямой и серьезный, на низеньком табурете в ее классе? Такие превращения, казалось, давались ему вполне естественно.

«Радость», «ручей», «жизнь», «мечта» – слова на языке Чарльза были аккуратно выведены на доске, хотя в классе царил полный беспорядок. Девочки покатывались со смеху, показывая пальцем на своего заморского учителя, который растянулся на полу, опираясь на локоть, с поднятыми коленями и запрокинутой головой, – похоже, он и сам каждым мускулом своего тела наслаждался этим спектаклем не меньше, чем его ученицы. Цзяли невольно рассмеялась. Как же заразительна эта его искренняя веселость.

А затем она услышала, с легкой долей ревности – ведь эта девочка, хоть и любила Цзяли всей душой, редко смеялась в ее присутствии, – высокий смешок Юэюэ и спокойный баритон Чарльза. О этот голос… как хорошо она знала его теперь. Каждый раз, слыша его, Цзяли ощущала приближение чего-то захватывающего, и ей вдруг вспомнилось китайское слово «чжиинь»[43], которым обозначали родственную душу – того, кто по-настоящему понимает голос другого.

Что она делает? «Возьми себя в руки, – строго сказала себе Цзяли. – Ты замужняя женщина, ждешь ребенка». Кроме того, предметом воздыханий Чарльза была У Фан, и, даже несмотря на ее отказ, нельзя быть уверенной, что он не питает больше никаких надежд.