Всю жизнь госпожа Янь боялась, что с Яньбу случится беда, и вот это произошло. Слава Будде, он жив, благополучно выписался из европейской больницы и вернулся домой в сопровождении своего заморского коллеги.

С сияющими глазами Яньбу рассказывал, как Чарльз спас ему жизнь:

– Он не говорил тебе, матушка, как оттолкнул меня с пути пушечного ядра? Сам ведь мог пострадать! Не знаю, как Чарльз догадался, но, если бы не он, левой ногой дело бы не ограничилось. На том месте, где я стоял, ядро пробило огромную дыру, куда запросто провалился бы человек.

Госпожа Янь клялась в вечной преданности Чарльзу: «За каплю воды семья Янь отплатит вам целым фонтаном». Понимает ли заморский господин, что их благодарности нет предела?

Чарльз, краснея, бормотал:

– Уверяю вас, госпожа Янь, ваш сын преувеличивает! Я не сделал ничего особенного.

– Он просто скромен до невозможности и безмерно добр, – хмыкал Яньбу.

Теперь, когда опасность миновала, больной восседал на кровати с важным видом, ежедневно вкушал питательные куриные бульоны с грибами и принимал нескончаемый поток гостей. Важные экипажи и паланкины сновали по узкому переулку, словно драконы в мелком пруду.

У Фан стала вторым человеком, которому была обязана семья Янь (хотя ее вклад в его спасение признавали не столь восторженно). Она регулярно заходила, чтобы сменить повязки. Директор Цзо присылал теплые послания и домашние снадобья для скорейшего выздоровления. Хотя у Янь и ранило сына, завистливым соседям казалось, будто их семье страшно повезло. Госпожа Янь ходила с прямой спиной и гордым лицом. Ведь она уже и не надеялась, что к ним вернется то, что китайцы называют жэнао – эта теплая, оживленная атмосфера процветающего дома, наполненного визитами важных персон. Она одобрила, что Цзяли научилась у подруги перевязкам и взяла эту обязанность на себя. Госпожа Янь благосклонно наблюдала за тем, как невестка хлопочет вокруг Яньбу, – верные признаки растущей преданности жены мужу. Конечно, до ее стандартов Цзяли еще далеко, но она никогда и не ждала многого от этой девицы.

Лишь У Фан разглядела печальную правду: когда жена обрабатывала мужу рану, в этом было больше любви, чем во всей их прежней близости, вместе взятой. Исцеление приносило чистую радость – ей это было хорошо известно. Она заметила также и другое: смятенный ум и опустевшее сердце Цзяли с готовностью приняли новые обязанности – заботу о Яньбу и управление хозяйством.

В День поминовения усопших дом Янь представлял собой поистине радостное зрелище: крупные рубиновые помело, вычищенные и наполненные благовониями, свисали с балок и стен на цветных нитях, их фруктовый аромат был теплым и гостеприимным; маленькие и большие пагоды, сложенные из безделушек, стояли по углам и на каменных столиках в саду – чтобы привлечь и удержать удачу.

Две младшие сестры Яньбу в праздничных платьях с радостными улыбками бегали туда-сюда, перестав стесняться. Слуги деловито сновали с совками, вазами и прочей утварью. Казалось, все знали, что делают, повинуясь неким не произносимым вслух командам.

Яньбу даже не мог припомнить, чтобы их дом когда-либо украшали столь искусно и роскошно, а праздник проводили с таким размахом. И когда он громко похвалил жену перед всеми, никто не усомнился: молодой господин, несомненно, самый счастливый человек в Фуди.

* * *

Яньбу почти полностью оправился от ранения, когда объявили о новом визитере – Ли Цзяне, его старом школьном товарище, только что вернувшемся из Шанхая. Плотный, щегольски одетый, держащийся с этакой спокойной развязностью, Ли Цзянь сразу захватил инициативу в беседе, пока они вдвоем с Яньбу вспоминали годы учебы в военно-морском училище.

– Все мальчишки из Фуди ополчились тогда против меня. Кроме тебя, Яньбу, за что я вечно буду тебе благодарен! – И Ли Цзянь громко рассмеялся.

– Ты сильно выделялся среди нас, парней из Фуди: был самым высоким в классе да вдобавок еще говорил быстро и с маньчжурским акцентом, – ответил Яньбу.

У Фан холодно наблюдала за ними со стороны. Несмотря на видимое дружелюбие, она уловила в отношениях между старыми приятелями некую скованность. Ее также насторожили частые взгляды, которые Ли Цзянь бросал на Цзяли, хотя обращался исключительно к Яньбу.

– Что привело вас в Фуди, господин Ли? – вежливо поинтересовалась старая хозяйка дома.

– Я приехал сюда из-за отца, госпожа Янь, – доверительно ответил он.

– А чем занимается ваш отец?

– Как ты могла забыть, матушка? – Яньбу нетерпеливо повернулся к ней. – Отец Ли Цзяня – мэр Шаньбэя.

– Ах, какая я глупая! – воскликнула госпожа Янь. – Ну конечно! Шаньбэй слишком далеко от Фуди, поэтому Ли Цзянь иногда оставался у нас на каникулах, теперь я вспомнила…

Ли Цзянь улыбнулся:

– Вообще-то, мой отец больше не мэр Шаньбэя. Он получил новое назначение.

– И где же он теперь служит? – почтительно осведомилась госпожа Янь.

– Здесь, в Фуди.

– В Фуди? Но я не понимаю. У нас нет мэра, только губернатор… О… Вы хотите сказать… – Она потрясенно ахнула.

– Да, его повысили. Теперь мой отец – новый губернатор Фуди.

Госпожа Янь была вне себя от восторга. Эта драгоценная связь гуаньси – полезное знакомство (подумать только, с сыном самого губернатора!), свалившееся на их семью, – стала еще одной удачей, которую следовало всячески культивировать.

Слегка оправившись от волнения, она спросила:

– Ваш отец приехал один или с госпожой?

– Он взял с собой третью наложницу…

– Ах, многие чиновники так делают.

– …не сказав ни слова моей матери! – рявкнул Ли Цзянь.

– В его возрасте нужен уход, и ваш отец мудро выбрал девушку молодую и энергичную, – успокаивающим тоном заговорила госпожа Янь. – Госпожа плохо перенесла бы дорогу, хоть она и недальняя, а вот ваша третья матушка…

– Вот если бы только эта женщина действительно за ним ухаживала! – Ли Цзянь понизил голос. – Это строго между нами: я всегда ее терпеть не мог.

Яньбу отвел взгляд. Нужно сменить тему. К счастью, сам Ли Цзянь тоже потерял к ней интерес. И подмигнул приятелю:

– Ладно, хватит уже об этом. Не всем так везет, как тебе, дорогой брат. – Тут он многозначительно посмотрел на Цзяли и отвесил комплимент: – Я большой почитатель ваших прекрасных стихов. – После чего низко ей поклонился.

У Фан нахмурилась, а госпожа Янь поджала губы. Яньбу, краснея, поспешил добавить:

– Он имеет в виду те стихи, что очень популярны среди кандидатов на императорские экзамены, конечно же.

– Естественно, – кивнул гость.

У Фан не понравились взгляды, которыми обменялись при этом мужчины.

Ли Цзянь, явно желая возродить старую дружбу, предложил всем на следующий день подняться на пагоду. Госпожа Янь выразила беспокойство: в состоянии ли сын сделать это после недавней операции? Но Яньбу заявил, что вполне способен на подъем, и предложил пригласить также и своего иностранного коллегу Чарльза, большого любителя пагод, чтобы получилась целая компания.

* * *

День выдался ясным и многообещающим. Нетерпеливая Цзяли первой достигла вершины.

Каким знакомым был этот вид – и в то же время как он изменился! Поля расстилались внизу, образуя четкие квадраты коричневого и зеленого, словно гигантская шахматная доска; холмы вдали за полями стояли, невозмутимые и величавые, как древние мудрецы со свитками в складках рукавов, наполовину скрытые утренним туманом. Мир казался безграничным и загадочным, но Цзяли, созерцая его, вовсе не чувствовала себя ничтожной. Ей казалось, что, стоит протянуть руку, она передвинет шахматные фигуры; достаточно шевельнуть губами – и она заведет беседу с мудрецами. Бездонное небо было всего лишь отрезом голубого шелка, в который можно завернуться, а теплый воздух – другом, шепчущим что-то сокровенное.

Все казалось возможным и достижимым, все стремилось установить с ней связь, потому что она носила в себе новую жизнь.

И чувствовала Цзяли себя прекрасно, как никогда. Конечно, теперь она быстрее уставала, но тошнота, возвращения которой она боялась после поездки в Шанхай, так и не возобновилась. В результате аппетит ее невероятно возрос, хотя, как это обычно бывает на таком сроке, беременность еще не была заметна. А энергия, несколько угасшая в первые недели, теперь, к ее радости, вернулась. Она снова начала ежедневные тренировки с мечом, которые забросила во время недомогания.

Цзяли вновь стала собой – и даже больше.

Теперь она задыхалась от счастья и не могла понять, как ей вообще могла прийти в голову мысль избавиться от ребенка. Какая нелепая и жестокая затея! По собственной глупости она чуть не лишила себя этого счастья. О, быть матерью, носить в себе жизнь – какая честь!

Однако, хотя Цзяли буквально захлебывалась в волнах нового счастья и уверенности, что поступила абсолютно правильно, она стала удивительно восприимчивой и ее настроение постоянно менялось, как это бывает только у беременных. Этот же статус подарил ей и особую зоркость – теперь она улавливала малейшие детали. Долгое выздоровление Яньбу сблизило всех, и, наблюдая за Чарльзом, Цзяли, казалось, понимала, что́ переживает иностранец: жест, вздох, взгляд, шепот – ничто не ускользало от ее внимания, она все подмечала и обдумывала.

В результате Цзяли пришла к выводу, что У Фан ничего не замечает, и решила, что ее долг как подруги сделать все возможное, дабы их свести. Собственные прежние грезы о нем она отбросила – глупые фантазии, просто немыслимые теперь, хотя его лицо без бороды и нравилось ей больше, поскольку казалось каким-то более открытым.

– Ты говорил, что хочешь больше узнать о китайской поэзии, Чарльз? Начни с «Баллады о Мулань»[26]. Это одно из любимых произведений У Фан, – как-то предложила Цзяли, зная, что подруга не устоит перед ролью наставницы.

И затем днями напролет сидела рядом, слушая, как они разбирают знакомые строки.

декламировал Чарльз.

– Нет, там не «вздыхаешь», – поправила его У Фан, и в голосе ее послышалась улыбка. – «О чем ты вспоминаешь?» Мулань ведь не сидит без дела, вздыхая целыми днями напролет!

Последовали смех, пауза, а затем похвала за то, как быстро Чарльз запомнил строки.

– Всякому несчастному, изучающему ваш язык, приходится нелегко. Мой учитель китайского заставлял меня заучивать отрывки из «Троесловия»[27], кое-что я до сих пор помню… «Люди в начале жизни добры по своей природе…»

– Хватит, Чарльз, хватит! – рассмеялась У Фан. – С Конфуцием я уже покончила. Боюсь, он не в почете у нашего поколения. А теперь продолжай. Ну-ка, быстро говори: что там дальше?

«Как трогательно звучит эта неуверенность в его голосе», – мысленно отметила Цзяли, наблюдая, как Чарльз делает необычные ударения, еще не понимая до конца смысла произносимых слов. Она уже говорила об этом У Фан, и та согласилась.

Цзяли была довольна: ей удалось создать для У Фан и Чарльза романтическую атмосферу. Но, отвернувшись и пряча улыбку, она внезапно ощутила странную пустоту, одиночество, которому не могла найти объяснения.

«Наверное, это из-за беременности», – утешила она себя, вспомнив, что У Фан предупреждала ее: будущие матери подвержены перепадам настроения. И решила продолжить свое сватовство.

* * *

Вспышка перьев выдернула Цзяли из размышлений: испуганный фазан взмыл в воздух, потревоженный внезапным появлением группы людей. Цзяли облокотилась на парапет пагоды: внизу ее младшие сестры, Мочоу и Моли, еще только выходили из экипажей. У них редко бывала возможность выбраться из дома. Она помахала девочкам, и ответом ей стали сияющие улыбки и хлопки в ладоши. Как чудесно солнце освежало их запрокинутые юные лица.

Тем временем до нее уже долетала быстрая страстная речь У Фан, поднимавшейся по ступеням пагоды:

– …что вы скажете? Точные науки, английский, китайский – любые предметы! Как мы можем называть свою страну цивилизованной, если обучаем исключительно мальчиков? Это же преступление, что только в богатых семьях могут позволить себе учить женщин читать и писать… А, вот ты где, Цзяли, снова всех опередила! – Из-за поворота показалась У Фан.

– Я вышла раньше, потому что ты велела мне не торопиться… – Она запнулась, вспомнив, что Яньбу еще не знает о беременности.

– Потому что ты вечно куда-то мчишься! – быстро подхватила У Фан, и подруги обменялись понимающими взглядами.

«Вообще-то, теперь, – подумала Цзяли, – когда я решила оставить ребенка, скрывать новость от мужа нет смысла». И все же она ревниво оберегала свою тайну. Почему?

– А где будет находиться школа? – поинтересовался между тем ничего не подозревающий Яньбу.

– Возле гавани, недалеко от рынка, на месте старой христианской школы для девочек, – ответила У Фан.

– Ах да, разгневанные горожане сожгли старое здание, поскольку распространились слухи, что там якобы приносят в жертву девственниц, – авторитетно добавил Ли Цзянь. – Мой отец часто вспоминает этот случай как пример необходимости взвешенного управления. – И он принялся перечислять, кивая в такт собственным словам: – Иностранцы построили дороги – крестьяне обвинили их в нарушении фэншуй. Возвели маяки – наши моряки решили, что те указывают путь захватчикам. Провели телеграф – в городе завопили о передаче дьявольских посланий…

Повернувшись к Чарльзу с показным сочувствием, он рассмеялся:

– Бедные заморские черти! Кажется, вам никогда не угодить местным жителям!

– Нам вообще не следовало здесь появляться, – рассудительно ответил Чарльз. – Но, раз уж мы все-таки явились, теперь должны стараться и не оставлять попыток до тех пор, пока у нас не получится правильно.

– Не всегда виноваты иностранцы, – твердо заявила У Фан. – Возьмите нашу больницу. Как бы дико это ни звучало, некоторые невежды до сих пор верят, будто мы выкалываем детям глаза, дабы принести их в жертву богу, только потому, что больницу основали христиане. Много ли горожан, по-вашему, решатся к нам обратиться? Однако я ручаюсь за всех наших врачей. Они, как и я, искренне хотят помогать людям, но поскольку они чужеземцы…

– Абсолютно верно, – кивнул Яньбу. – Китаю просто необходимы образование и просвещение! Наш народ нуждается в знаниях, и мы все должны внести посильный вклад.

Все это время Цзяли ощущала на себе пристальный взгляд губернаторского сына. Неловкость, которую она испытывала от подобного внимания, заставила ее увести сестер Янь, как только девочки поднялись на пагоду, на другую сторону – под тем предлогом, что оттуда открывается прекрасный вид.

– Вот наш дом, вон храм Земли, а там гавань. – Цзяли указала на скопление корабельных парусов вдали, плотных, как упаковки иголок.

– А где училище, в котором работает наш брат? – спросила Мочоу.

Она растерялась:

– Я знаю, что оно где-то недалеко от гавани, но…

Тут внимание Цзяли привлек голос, который она хорошо узнала в последнее время, – неторопливый, ровный тон заморского гостя, всегда напоминавший ей свободно текущую, загадочную реку:

– Видите флаги, развевающиеся на ветру? Это главное здание училища. Кабинеты преподавателей находятся на самом верхнем этаже. А вон тот, у флагов, с открытым окном, – это наш с Яньбу, мы работаем там бок о бок. Вообще-то, сидим за одним столом.

– А наш брат – хороший учитель? – застенчиво улыбнувшись, поинтересовалась Мочоу.

– Курсанты зовут его Безжалостным наставником[28], ибо он предъявляет слишком высокие требования.

– Как страшно! – рассмеялась Моли.

– А тебя самого как называют? – не удержалась Цзяли, поймав искорку в глазах Чарльза.

Он усмехнулся и махнул рукой:

– О, меня именуют Даосом, потому что я позволяю им быть самими собой – что говорит о моей некомпетентности как педагога…

– Не верьте, это неправда! – крикнул Яньбу, подслушав, как характеризует себя его друг. – Если многочисленные благодарственные свитки от учеников вас не убедят, то я не знаю, что еще сможет опровергнуть слова Чарльза. Честно говоря, я ему даже завидую!

Тем временем подошли и остальные. У Фан предложила поднять руки тем, кто готов преподавать в школе для девочек. Яньбу покачал головой, сославшись на занятость в училище.

Но разрешит ли он преподавать жене?

– Конечно! – Яньбу с нежностью взглянул на Цзяли. – Она сама себе хозяйка. Пусть делает что пожелает, я возражать не стану.

– Я бы тоже хотел помочь, – заявил Ли Цзянь.

– А тебе не нужно возвращаться в Шанхай по делам? – спросил Яньбу с неожиданной грустью. – Ты же говорил, что скоро уезжаешь.

– Не успел сказать: обстоятельства изменились. Мне придется на некоторое время задержаться в Фуди.

Затем женщины повернулись к заморскому гостю.

– Можете на меня рассчитывать, – заверил их Чарльз.

– Вот и чудесно! – просияла Цзяли.

«У Фан будет так рада», – подумала она.