Месячные не пришли уже во второй раз. С каждой неделей Цзяли становилась все бледнее, она худела и теряла силы.

– Как облегчить твое состояние? – спросила У Фан, когда приступы тошноты стали невыносимыми.

– Давай уедем из этого дома. Куда-нибудь поближе к воде, – ответила Цзяли.

И У Фан организовала поездку. Чтобы получить согласие госпожи Янь, они сочинили письмо от господина Шэня – якобы его тетя в Шанхае тяжело больна и просит Цзяли навестить ее. У Фан сначала возмутилась, что для отъезда вообще требуется разрешение, но перспектива провести почти целый месяц наедине с подругой смягчила ее.

Фуди уже скрылся из виду, лишь пагода маячила на горизонте – крошечное пятнышко, как недоговоренное слово. Цзяли демонстративно отвернулась. Она мысленно захлопнула дверь дома Янь, встроенного в ряд черно-белых крыш, растворившихся вдали. Раздраженный голос свекрови стал тише, слабее. Впереди река разливалась широко, своенравно меняя направление, словно подол развевающегося на ветру платья. Предвкушение приключений будоражило. Цзяли боялась морской болезни, но, как ни странно, дурнота исчезла, едва лодка отчалила. Спокойствие настигло Цзяли так же внезапно, как еще недавно накатывала тошнота. Откинувшись назад, Цзяли погрузила пальцы в воду и ощутила твердую, уверенную хватку реки. Это было грандиозно. Река проникла в ее жилы. Она чувствовала, что возвращается домой.

У Фан наблюдала за Цзяли и испытывала глухое удовлетворение: наконец-то перед ней была та самая подруга, которую она знала, – вздох восхищения, когда рыба внезапно всплывала из глубины; возглас, зовущий У Фан взглянуть, как она стремительно отдергивает руку; ее беззаботный смех и улыбка…

«Счастье Цзяли важнее моего», – подумала У Фан, и сердце ее сжалось.

До Шанхая можно было гораздо быстрее добраться на пароходе, но беременную мутило от запаха машинного масла. К тому же семья, владевшая лодкой, уже не раз перевозила Цзяли и ее родных по этому маршруту и неизменно без проблем доставляла к месту назначения. Позволить везти себя умелым, опытным рукам было одним из удовольствий путешествия.

Удивительно, с какой легкостью женщина-лодочница гребла, стоя, как баклан, закинув одну босую ногу на другую, а к бедру у нее был привязан малыш. Ее лицо, огрубевшее от солнца и ветра, внезапно смягчалось, когда она склонялась к ребенку. Поражало также и ее ощущение полной власти над собственной судьбой. Вся семья была на борту: муж, жена, сын и старшая дочь – все, кроме малыша, по очереди гребли, сохраняя молчаливую грацию. Хотя между простыми тружениками и их благородными пассажирками пролегала пропасть, здесь чувствовалось родство душ. На широких водных просторах Янцзы их лодка казалась хрупким листком, но в уверенных руках лодочницы все ощущали себя в безопасности…

Сегодня У Фан, устроив малыша у себя на коленях, сидела напротив Цзяли.

– Редкое зрелище, – рассмеялась та. – Ты всегда говорила, что не выносишь ребятни.

Играя с пухлыми пальчиками мальчика, У Фан засмеялась, но ничего не ответила.

«Прелестное создание… Неужели у Цзяли скоро будет такой же карапуз?» – подумала она про себя.

Ланьлань забрала малыша, чтобы обе госпожи могли спокойно поужинать.

– Мне, чур, двойную порцию, потому что я теперь ем за двоих!

У Фан взяла плошку и заметила:

– Девушки хакка такие бесцеремонные!

– Да, и мы гордимся этим!

Когда Ланьлань отошла подальше, У Фан наклонилась к подруге:

– Значит, ты решила оставить ребенка?

Цзяли вздохнула:

– Я уже прямо вся измучилась… Чем больше свекровь угрожает мне, тем меньше хочется ей подчиняться. Она требует внука и ведет себя так, будто я всего лишь сосуд, инструмент для продолжения их рода.

– Ей не обязательно обо всем знать. Это твое решение, и только твое. Но учти, – У Фан понизила голос, – если надумаешь избавиться от ребенка, я могу помочь.

– Я пока не знаю, что делать…

– У тебя еще есть время, но не слишком много. Главное – никому не говори про беременность.

– Дело не только в свекрови… Яньбу… – Цзяли сжала в руках пиалу. – Порой мне кажется, он женился на мне только ради наследника. Разумеется, мальчика[24].

– У меня уже есть опыт в такого рода вещах.

– Что? А… ты об этом.

– Да. Есть средства, чтобы избавиться от ребенка, но лучше сделать пораньше. Помнишь Юэюэ, дочь конюха, что работал у нас?

– Высокая такая девочка с длинными прямыми волосами и лучистыми глазами? Очень красивая… – Цзяли запнулась. – Но я думала, твой отец уволил того человека, потому что…

У Фан содрогнулась:

– Этот человек – чудовище. Она пришла ко мне за помощью, испуганная, что могла забеременеть от него, и я дала бедняжке отвар.

– Понятно. – Цзяли ненадолго замолчала, а затем подняла взгляд. – Мы должны сделать для нее что-то еще. Дома ей оставаться небезопасно: кто знает, не повторится ли это снова.

У Фан было ясно, что подруге неловко обсуждать свою собственную ситуацию. И она, подхватив мысль Цзяли, кивнула:

– Именно. Я как раз собиралась с тобой об этом поговорить: я хочу открыть в Фуди школу для девочек.

– Какая прекрасная идея! – Глаза Цзяли загорелись.

– Наша школа станет убежищем для таких девочек, как Юэюэ. Мы обеспечим их безопасность. – Наблюдая, как оживилось лицо подруги, У Фан и сама воодушевилась. – Ланьлань сможет присоединиться, и две сестры Янь тоже.

Цзяли благодарно взглянула на У Фан: как хорошо та ее знала.

– Вот здорово! Не могу дождаться, когда мы этим займемся! – Она вся аж сияла. – Давай начнем прямо сейчас, в этой поездке? Можно сделать что-то полезное для подготовки школы, пока мы в Шанхае?

* * *

Ночью, разбуженная кашлем малыша, Цзяли на цыпочках вышла из тесной каюты, которую делила с У Фан. Озаренная лунным светом сцена предстала как пророчество: мускулистые руки матери, днем крепко сжимавшие весло, теперь нежно обнимали мальчика; отец свернулся калачиком, отвернувшись к борту; старшая дочь раскинулась посередине – бесстыдная непринужденность, с которой она демонстрировала свое тело, казалась контрастной, но неотъемлемой частью семейной идиллии. Цзяли попятилась, взволнованная: они были простыми людьми, но не ведали страха, поскольку всецело полагались на судьбу. Может, и ей тоже стоит последовать их примеру? Отчасти успокоенная, Цзяли вернулась в каюту и снова легла спать, слишком уставшая, чтобы спросить себя, кому или чему именно ей следует доверять. Никакого решения насчет беременности она пока не приняла. Да и как она могла его принять?

Утро принесло тревожные заботы: малышу стало заметно хуже, кашель усилился. Узнав, что У Фан врач, мать повернулась к ней с мольбой в глазах – руки женщины беспомощно опустились, плечи ссутулились. Старшая дочь расплакалась, а отец впопыхах зажег благовония, чтобы задобрить разгневанного речного бога, наславшего на них эту беду, и в суматохе уронил за борт одно из двух деревянных весел, чем лишь усугубил переполох. Лечение У Фан возымело действие, но спокойствие к семейству лодочников не вернулось. Беды обрушиваются внезапно, не щадя никого. Родители и дочь собрались с силами и продолжили грести, стоически глядя на реку перед собой, но то и дело оборачиваясь к мальчику. Весло выловили, однако страх царил на борту до самого Шанхая.

* * *

– Это все моя вина, – мрачно проговорила Цзяли, уже сидя в экипаже и глядя на пришвартованную лодку, зажатую между двумя большими судами. – Когда я держала мальчика, то развязала ему шарф. Мать протестовала, но я лишь посмеялась.

– Чушь! Ты просто хотела, чтобы малыш получил немного солнца. Это абсолютно правильно. Да и ветра почти не было. Хватит винить себя, – строго сказала У Фан. – Я пошлю Сяо Мэй проведать их. С ним все будет в порядке.

– Надо же, с виду такой крепыш. Кто бы мог подумать, что он простудится.

– Поверь врачу: тревожиться не о чем. Бедняки выносливы, им приходится такими быть. Этот ребенок вырос на лодке, его буквально вскормили ветер и дождь.

* * *

В Шанхае У Фан преобразилась. Еще когда они ехали в экипаже, ее глаза прищурились, взгляд заострился, а вся фигура словно покрылась жесткой броней и обрела острые углы. Голос становился резким и пронзительным, когда она начинала говорить на высоких тонах шанхайского диалекта, который Цзяли поначалу понимала с трудом. Шанхай казался ей этаким безликим исполином, готовым вспыхнуть по любому поводу. Он рычал на всех подряд, требуя, чтобы люди были неимоверно громкими, напористыми. Цзяли с восхищением смотрела на подругу, когда та расспрашивала полицейских-сикхов в красных тюрбанах и торговалась с носильщиками-кули, чтобы те доставили их в гостиницу. Но эта смелость У Фан лишь подчеркивала робость Цзяли, отчего та чувствовала себя немного не в своей тарелке.

Это был уже не первый визит Цзяли в Шанхай. Пока экипаж громыхал по улицам, в памяти всплывали обрывки прошлого. В тот раз она была совсем еще девочкой и замечала другое: нарядные платья местных женщин, пыль на дорогах, непривычные запахи. Тогда ее мысли были беззаботны.

Но теперь ум Цзяли занимало иное – поездка обрела новую цель: подготовить открытие школы для девочек в Фуди. Они обсуждали множество практических вопросов: закупку учебников, мела, досок, поиск преподавателей.

Однако У Фан, желая развеселить подругу, настаивала на том, чтобы разбавить деловые встречи прогулками по паркам и садам…

– Словно вернулись старые добрые времена! – с лучезарной улыбкой воскликнула У Фан.

Закончив жаркий торг за стулья, подруги стояли на верхней ступеньке гостиницы в европейском стиле, возле входа в солидный банк.

Цзяли кивнула в ответ. После замужества она научилась искусно скрывать свои мысли. У Фан казалась шумной и беспечной, но в глазах ее таились секреты, решила Цзяли, тщательно пряча свои собственные.

* * *

Подруги проводили время довольно приятно. Но вечером того дня, когда все раскрылось, Сяо Мэй, служанка У Фан, постучала в дверь расположенной по соседству комнаты Цзяли и Ланьлань, чтобы передать послание от своей госпожи. Ответа не последовало.

У Фан спросила у швейцара, не видел ли он, как постояльцы из этого номера покидали гостиницу.

– Двое молодых господ ушли около часа назад, – ответил тот. – Я слышал, как они назвали адрес в районе гавани. – Это был район, печально известный дешевыми публичными домами, которые часто посещали моряки. Швейцар многозначительно кивнул и добавил: – Один и тот же адрес, вот уже три вечера подряд.

Так вот куда отправлялись Цзяли и Ланьлань каждый раз, когда Цзяли, сославшись на усталость, изъявляла желание пораньше лечь спать.

В поисках нужного дома У Фан и Сяо Мэй прошли мимо бесконечных рядов низких, тускло освещенных лачуг, из которых раздавались музыка и веселый смех, и теперь оказались в тихой жилой части квартала – не менее бедной, но более приличной на вид. У Фан постучала в обшарпанную дверь.

Дверь открыла сама Ланьлань, одетая в мужскую одежду. Не дав девушке опомниться от удивления, У Фан отстранила ее и шагнула в узкий коридор. Она бывала здесь раньше и с облегчением отметила, что, несмотря на тесноту и скромную обстановку, в доме по-прежнему чисто. В воздухе витал сильный травяной запах какого-то снадобья.

Малыш на руках у лодочницы упорно отворачивался от чаши, которую держала Цзяли, в то время как старшая сестра и отец уговаривали мальчика открыть рот. У Фан подошла к ребенку, погладила его по щеке и заговорила с матерью спокойным, ободряющим тоном. Появление нежданных гостей отвлекло ребенка, и Цзяли тут же воспользовалась моментом, влив остатки отвара в его приоткрытый ротик.

Всю обратную дорогу в карете подруги молчали. Вернувшись в гостиницу, У Фан отпустила служанок.

– Я, вообще-то, собиралась тебе рассказать, – начала Цзяли.

– Я же дала родителям мальчика лекарства и объяснила, как и когда их следует принимать! – вздохнула У Фан.

– Да, и они бесконечно благодарны тебе – не только за лекарства, но и за кров над головой, и за деньги на еду. Ты сделала для них так много… Но мне не удалось убедить их давать мальчику твои таблетки.

– Так я и знала. Выглядят слишком по-иностранному, да? На лодке они не возражали против трав.

– В том-то и дело. Эти люди не доверяют таблеткам. Я хотела сама лечить малыша, но потом засомневалась… Травник, к которому я обратилась, проверенный, я навела справки. Отвар ведь помогает, правда? Я видела, как ты осматривала мальчика. Признай, что ему лучше.

– Кажется, так, – нехотя согласилась У Фан.

– Тогда, пожалуйста, прости, что я вмешалась, – прошептала Цзяли. – Я просто очень переживала за малыша и не могла наслаждаться Шанхаем, тем драгоценным временем, которое мы с тобой проводим вместе, не зная наверняка, что с мальчиком все будет хорошо.

– Ладно, но с этого момента предоставь все мне. Тебе не место в портовых кварталах.

* * *

Спустя несколько дней подруги решили отправиться в обратный путь. Когда Цзяли увидела одинокого крепкого мужчину, ожидавшего их у незнакомой лодки, она сразу поняла: что-то не так. Но спросить побоялась.

Лишь вечером, когда они остановились на ночлег, У Фан наконец сказала:

– У мальчика была скрытая болезнь. Давняя. Она началась еще до того, как мы сели в ту лодку. Никто не смог бы ему помочь…

– Значит, он все-таки умер.

– Да. Два дня назад.

– Он мог бы жить, если бы… – Голос Цзяли дрогнул. – Боюсь, мы принесли им несчастье.

– Чушь полнейшая! Мы не боги.

– Как ты можешь говорить об этом так… буднично, У Фан?

– Только представь: они оставили дом, который я для них сняла, и поселились в полуразрушенном храме Земли в конце улицы. Кто-то посоветовал родителям умилостивлять бога молитвами – вот они и молились всю ночь напролет. Когда я пришла, сразу увидела: мальчику совсем плохо. Велела немедленно вызвать карету, чтобы отвезти его в европейскую больницу. У меня там есть знакомый врач, который согласился его принять. Но ты бы видела лица родных… – Она закусила губу. – Кошмар! Как будто я хотела отправить ребенка в ад. Место, где у него были лучшие шансы выжить, в их глазах оказалось худшим из возможных.

– Это ужасно… просто ужасно…

– Настоящее безумие! От одной лишь мысли об этом у меня внутри все переворачивается! Мальчик мог бы жить…

– Ах, У Фан, как же все это грустно!

– Когда я только приехала в Японию, – У Фан сглотнула, подавляя эмоции, – моя цель, как ты знаешь, была проста: стать хирургом, лечить людей. Но чем дольше я там оставалась, чем больше видела, как в Японии все устроено, тем сильнее злилась на то, что происходит в Китае. Их народ сыт, образован и уважаем, а наш беден, невежествен и презираем. Много ли пользы от здорового тела, если ум болен? Как хирург может это исправить? У нас в стране столько всего устроено неправильно, китайский народ словно во сне идет к своей могиле. Как заставить наших соотечественников увидеть свет и разум вместо призраков и благовоний? Я поняла, Цзяли, что быть просто врачом недостаточно…

– Да, У Фан, я все знаю, – кивнула подруга.

– О чем ты говоришь?

Цзяли бросила взгляд на корму. Убедившись, что их никто не услышит, она прошептала:

– Я знаю о твоей революционной работе.

– Откуда?

– Те ящики в порту, которые ты осматривала. Мужчины, приходящие по ночам, все с одинаковыми нашивками инь-ян на левом плече, точно такими же, как и у людей, окруживших наш дом, когда напали на Чарльза. – Цзяли торопливо перечисляла, едва переводя дыхание. – Это что, особая мода среди китайских студентов в Японии? У меня есть глаза. Почему ты не сказала мне правду?

– Я никогда не стала бы тебе лгать, – вздохнула У Фан. – Просто надеялась оттянуть этот разговор как можно дольше.

– Ты мне не доверяешь?

– Я думала, что ты попытаешься меня остановить, начнешь отговаривать.

– Тогда ты плохо меня знаешь.

– Цзяли!

– Да я восхищаюсь тобой! Вокруг столько несправедливости и страданий. Юэюэ, Ланьлань, эта бедная семья лодочников, даже моя свекровь – всему виной так называемые традиции, которые исковеркали ее разум и отравили сердце. Этому надо положить конец, и чем скорее, тем лучше!

– Это как в хирургии: иногда жестокость совершенно необходима.

– Я понимаю, У Фан. Но я хочу от тебя лишь одного, только одного…

– Да?

– Пообещай мне, что будешь в безопасности.

– Я буду осторожна.

– Этого мало.

– Обещаю, что не стану безрассудно рисковать. Но что касается безопасности – кто может быть в безопасности в наше время? К тому же это скучно. Безопасность равняется бездействию, а такое не про меня. Ты не можешь просить меня, Цзяли, быть тише, чем я есть.

– Но ты – все, что у меня есть! Ты единственный человек, кому я могу доверить свои секреты. Больше мне положиться не на кого: уж точно не на Яньбу и даже не на моих родителей. Я не переживу, если потеряю тебя, У Фан!

– Не бойся, не потеряешь.

Услышав шум с кормы, они встрепенулись. Затем, понизив голос, Цзяли произнесла:

– А можно и меня принять в вашу организацию? Позволь мне тоже участвовать. Так я сумею быть полезной. Хотя я боюсь, что могу оказаться недостаточно хороша.

– Ты – и недостаточно хороша? – У Фан покачала головой. – Я не хочу подвергать тебя риску, – она накрыла руку Цзяли своей, – но ты можешь помочь нам другими способами.

* * *

Дождь лил как из ведра. Лодка раскачивалась на волнах. У Фан удалилась в каюту, а Цзяли еще какое-то время стояла на палубе, наблюдая, как угрюмый лодочник натягивает веревки, готовя судно к ночевке. Несмотря на крепкое сложение и видимую покорность, в нем чувствовалась какая-то отстраненность, заставляющая Цзяли держаться на расстоянии. Они почти не общались – только по необходимости. Поворачиваясь к лодочнику спиной, Цзяли вдруг вспомнила ту семью – как они все спали вповалку во время путешествия в Шанхай. На глаза навернулись слезы. Смерть несчастного мальчика, к которому она успела привязаться, омрачала и без того непростое путешествие. Мир никогда не был справедлив, а теперь казался еще суровее. Признание У Фан поселило в душе Цзяли тревогу и чувство опасности, но в то же время эта тайна сблизила подруг еще сильнее.

* * *

У Фан допоздна проработала в тесной каюте, которую они делили. На табурете догорала свеча, освещая бумаги, разбросанные по их общему временному ложу. Хлопоты в Шанхае по сбору средств на школу для девочек увенчались успехом, но прибавили У Фан забот.

– Ланьлань ловко управляется с цифрами. Оставь, она завтра все подсчитает, – сказала Цзяли, входя в каюту.

– Нельзя ждать. Рабочие, которые строят школу, должны получить оплату вовремя, – ответила У Фан.

Позже, пробуждаясь ото сна, Цзяли услышала скрип койки и почувствовала резкий запах оплывшего воска. Через несколько мгновений свет погас: У Фан устроилась рядом.

– Как ты вступила туда? – прошептала Цзяли в темноте.

– В «Общество Нового Китая»?[25] Меня завербовал однокурсник, когда мы играли в шахматы в клубе китайских студентов в Токио, – усмехнулась У Фан, вспоминая. – Туда вступили китайские студенты, живущие за границей. Среди членов нашей организации есть люди со всех концов Китая. После возвращения на родину у каждого из них своя миссия.

– И поэтому ты часто исчезаешь, уезжаешь в соседние городки и деревни?

– Да.

– Я так и думала. – Цзяли помолчала. – А тебе никогда не бывает страшно?

– За себя – нет. Приятно чувствовать, что делаешь что-то важное. Но я тревожусь за тех, кто мне дорог. За тебя, за родителей…

– А твой брат? Он ведь занимает важный пост при дворе.

– Ну, официально он не принадлежит к нашему движению. В отличие от его жены. Так даже лучше. Брат получает свежие новости из дворца, а она передает их дальше. Мы постоянно поддерживаем связь. – У Фан понизила голос. – Разумеется, об этом никто не должен знать. Особенно мои родители.

– Конечно!

– Целая семья государственных изменников, – пошутила У Фан.

– И все же ты не хочешь, чтобы я вступила в вашу организацию, – с обидой заметила Цзяли.

– Мои родители, если вдруг узнают, сойдут с ума от беспокойства, не хочу добавлять сюда еще и твоих!

В темноте руки Цзяли нашли руки У Фан и крепко их сжали.

– Я все решила, – прошептала она.

– Насчет ребенка? – Голос У Фан стал настороженным.

Цзяли приподнялась на койке:

– Он не был зачат в любви. Я не могу носить жизнь внутри себя, не чувствуя, что сознательно этого хотела. Я же не просто сосуд.

– Конечно нет.

– Мне не нужны оковы. Я хочу быть свободной.

– Хорошо. Ты уверена?

– Абсолютно. Неправильно оставлять ребенка – я не чувствую с ним связи. Вообще никакой.

– Тогда я помогу тебе избавиться от него.

– Прости, что так долго думала.

Обе знали: в Шанхае все было бы проще.

– Я все понимаю. Это очень серьезное решение, – тихо промолвила У Фан.

Повисла долгая пауза. У Фан уже подумала, что подруга уснула, когда вдруг услышала сдавленные всхлипы.

– Эй, Цзяли, ты чего?

– Ох, до чего же мне грустно…

– Мне тоже, – прошептала У Фан. – Ну же, милая, успокойся. Чш-ш-ш!

Река словно бы укачивала их, решительно протягивая руку помощи. Волны поднимали и опускали два тела: одна молодая женщина почти спала, а другая наполовину бодрствовала. Подчиняясь ритмичному движению, У Фан заключила Цзяли в объятия, начала покачиваться в ритме реки и не собиралась отпускать подругу.