Мало того что его отправили прямо в море, чуть ли не выдернув из только что согретой супружеской постели, так теперь еще и шторм начался.

Глядя на вздымающиеся волны и дрожа под потемневшим небом, Яньбу выкрикивал указания, которые курсанты в основном игнорировали: он не пользовался авторитетом и отправился с ними лишь потому, что их преподаватель внезапно заболел. По большей части их испуганные юные лица обращались к иностранцу. Команды свои, весьма точные и толковые, Чарльз в изобилии приправлял проклятиями и ругательствами на родном языке, как будто море можно отругать, чтобы оно подчинилось. Однако для курсантов в этих непонятных ругательствах таилось что-то странно успокаивающее.

Крики, вопли, запах вытекшего машинного масла, брызги влажного соленого воздуха, такого густого, что трудно дышать… Тошнота лишала Яньбу сил, хотя он отчаянно пытался собраться. Тем не менее они сблизились с Чарльзом: когда тот тщетно силился завязать морской узел, а Яньбу тянул дрожащую руку, чтобы помочь ему, мокрые костяшки их пальцев соударялись, и между ними возникло что-то похожее на братские узы. Указав Чарльзу, что ему следует сосредоточиться на командовании учащимися, Яньбу сам завязал узел, заслужив от европейца похвалу.

Это вдохновило Яньбу: пусть он и боялся воды, но трусом не был. Вспомнив, чему его учили в студенческие годы, он достал бортовой журнал и попытался прямо во время качки сделать в нем запись.

А затем шторм чудесным образом улегся. Когда все стихло, курсантам разрешили управлять кораблем. Два молодых преподавателя украдкой переглядывались. Шторм своей огромной небрежной рукой стер и без того небольшое расстояние, что их разделяло. Не зря Провидение послало им испытание: именно это и требовалось для расцвета зарождающейся дружбы.

* * *

На острове они разделились и руководили разными группами: нужно было завершить навигационные расчеты, заполнить судовые журналы, уладить вопросы с грузами. Уже поздно вечером, закончив все дела, Яньбу и Чарльз встретились на берегу. Яньбу потрясли бытовые навыки Чарльза: тот без труда развел костер, забил и освежевал кролика, почистил и зажарил рыбу – такое Яньбу ожидал бы от слуги или кули, но никак не от благородного господина. Чарльз делал все ловко, уверенно, без лишних церемоний и смущения. Яньбу тоже решил похвастаться своими умениями: когда из кипящего котла, куда он небрежно бросил собранные им грибы, поднялся ароматный пар, он с показным равнодушием слушал удивленные возгласы и восторженные восклицания иностранца. Поскольку цель учебного похода заключалась в том, чтобы подготовить курсантов к чрезвычайным ситуациям, они намеренно отказались от корабельных запасов еды и кухонной утвари. Однако большой котел с судна все же взяли – на этом настоял Яньбу. Чарльз тогда сомневался, но теперь был рад, что уступил. То было не очень профессионально с его стороны, как он сам понимал.

– Господин учитель, можно снять форму? – поинтересовался один из курсантов.

Яньбу кивнул, а Чарльз, весело насвистывая, уже расстегивал пуговицы.

То, что послушные, обычно пассивные ученики вдруг оживились на этом необитаемом острове, не удивило Чарльза, и он искренне восхищался их неожиданно проявившимися способностями: все как на подбор оказались искусными кулинарами. Складывалось ощущение, что каждый из этих китайских юношей прошел обучение у настоящего мастера, раз сумел вдруг волшебным образом создать столь восхитительные блюда. «Народ считает пищу своим божеством» – многие китайцы уже цитировали ему эту поговорку.

«Может ли еда быть одновременно и путем, и целью?» – размышлял Чарльз.

Пища – это не просто топливо для утоления голода или повод для беседы. Это мост к предкам, к божественному началу, последний обряд для приговоренных к казни. Чарльзу доводилось видеть изысканно сервированные блюда, аккуратно расставленные в пустом храме в качестве подношения. Даже оборванные нищие, собравшись вместе, умудрялись закатить настоящий пир из объедков, которые удалось раздобыть. Поживи в этой стране хоть немного – и сам не устоишь перед подобным искушением. Чарльз не был религиозен. Но должно быть, в том, чтобы считать пищу божеством, все-таки есть что-то аморальное, думал он с напускным чувством вины, проглатывая еще один кусочек лесных грибов, обжаренных с чесноком.

Он узнал, что мать Яньбу, вдова и ревностная буддистка, научила сына разбираться в съедобных грибах. Они заменяли ей мясо. В арсенале госпожи Янь имелось множество способов приготовления грибов так, чтобы они напоминали то курицу, то свинину. Задача не из легких, если учесть, что некоторые грибы смертельно ядовиты, но, слава Будде, эта удивительная женщина никогда не ошибалась.

– Вообще-то, по-моему, довольно странно – стремиться воспроизвести вкус мяса, будучи вегетарианцем, – невинно заметил Чарльз.

Яньбу не стал отвечать на это замечание, поскольку оно показалось ему неуместным. А лишь сказал:

– Моя мать – очень образованная женщина.

– Да, ты говорил. Она помогала тебе с древнекитайским при поступлении в училище.

– Я ей многим обязан.

– Кстати, твоя жена Цзяли тоже весьма незаурядная личность.

– Пожалуй, в кулинарии она не так искусна, зато обладает иными достоинствами.

– Например, я слышал, что Цзяли прекрасная поэтесса и отличная фехтовальщица. Не говоря уже о ее познаниях в целебных травах. Если бы не они с отцом и У Фан…

– Я очень рад, что они тебе помогли, Чарльз. Хотя насчет У Фан я не уверен. После ее возвращения из Японии Цзяли, несомненно под влиянием подруги, совершила несколько поступков, оскорбительных для моей матери – женщины старомодных взглядов. У Фан имеет привычку высказываться излишне резко и вообще не отличается деликатностью. А теперь У Фан вмешивается в судьбу моей младшей сестры Мочоу. Видишь ли, она против того, чтобы бинтовать ей ноги…

Чарльз рассмеялся:

– У Фан действительно уникум. Поразительная женщина!

– Не знал, что ты ее поклонник.

– Как же иначе? Она на удивление не похожа на других представительниц слабого пола – ни китаянок, ни европеек.

– Между прочим, при первой встрече ты принял ее за японского юношу.

– У Фан полна сюрпризов, не так ли?

Внезапный взрыв смеха прервал их беседу – один из курсантов, коренастый смуглый парнишка, неудачно попытался сделать сальто на песке. Сытые и довольные, предвкушающие приключения, ученики выглядели беззаботными, и Чарльз был рад это видеть.

– Вот этот, – нахмурившись, кивнул Яньбу на мальчика, – настоящий сорванец.

– Шуйшэн действительно непоседа. Впрочем, неудивительно. Он же сын моряка.

– На занятиях он ведет себя неподобающим образом. Все дело в отношении. Внимательность – это знак уважения. Нынешним мальчишкам все слишком легко дается, Чарльз. Помнится, я в их годы…

– Конечно, вам же всем приходилось сдавать императорские экзамены, – сочувственно кивнул Чарльз.

Эти невероятно сложные, длящиеся несколько дней испытания раньше были единственным путем попасть на государственную службу, и китайские юноши готовились к ним годами. Но времена меняются.

– Я слышал, император подумывает их отменить.

– Вообще-то, я сам никогда не сдавал императорские экзамены.

– Неужели? А почему?

Признаться, что он не силен в заучивании классических текстов и сочинении стихов – самом важном на экзамене, – означало бы потерять лицо перед иностранцем. Вместо этого Яньбу поведал, как поступил в военно-морское училище, где требования к знанию классического китайского были ниже, ведь упор делался на точные науки. Из его рассказа Чарльз ясно понял: Яньбу был слишком юн, чтобы противостоять беспокойной матери, разрешившей учебу только при условии, что его не отправят в море, но достаточно зрел, чтобы осознавать – этот выбор принесет стране больше пользы, чем традиционный путь построения чиновничьей карьеры через экзамены.

– Прорицатель, к которому обратилась моя матушка, предупредил: мне грозит опасность утонуть. Поэтому она умоляла директора Цзо никогда не отправлять меня в морские плавания! Вот я в результате и преподаю в училище, вместо того чтобы служить на флоте, как остальные.

– Боже, но ты ведь все-таки попал в этот поход… Как директор Цзо разрешил?

– Выбора не было. Я сам вызвался.

– Очень благородно с твоей стороны.

– Только смотри, матери ни слова. Она сойдет с ума от беспокойства, – усмехнулся Яньбу.

Чарльз отметил про себя, что друг упоминает мать куда чаще, чем жену.

Между тем к ним робко приблизился Шуйшэн, непоседливый сын моряка. Он обнажился до пояса, поскольку вся промокшая одежда сушилась у костра. На груди у паренька болтался массивный бронзовый крест. Чарльз намеренно не стал акцентировать на этом внимание, а лишь спросил:

– Часто бываешь в храме Мацзу?[21]

– Каждый раз, когда отец в море выходит. Мы вас там тоже видели, сэр! – Курсанты обращались к Чарльзу на иностранный манер.

– А в христианскую церковь ходишь? Как часто?

Высокий парнишка рядом не выдержал:

– Ну почему заморские гости так хотят, чтобы мы непременно молились их Богу?

– Некоторые заморские гости, – поправил Чарльз.

– Разве не все?

– Кто-то да, кто-то нет. Я, например, нет. У нас все обстоит по-разному, как и среди вас: кто-то в Будду верит, кто-то почитает Конфуция, а кто-то… – он улыбнулся Шуйшэну, – молится Мацзу. Будь я китайцем, выбрал бы ее. Уж она-то вернее поможет, чем наш Бог.

Реакция курсантов превзошла все ожидания. Они явно удивились, услышав такие слова от иностранца. Чарльз понимал, что отличается от большинства соотечественников. Но какое ему до этого дело? Не затем он уехал за тридевять земель, чтобы ему указывали, как жить да о чем думать. Настроение было превосходным. Познавать чужие умы – все равно что покорять новые вершины. Что может быть увлекательнее сближения с людьми иной крови и обычаев?

– Мы еще в пагоду ходим, – снова встрял Шуйшэн.

– В ту, что возле училища? Сверху открывается замечательный вид.

– А вас мы тоже там видели, сэр. Вы очень быстро бегаете, – восхищенно заметил другой мальчик.

– Разве? – Не то чтобы Чарльз постоянно бегал, но надо признать: он вечно спешил наверх.

– Сэр, а вы слышали историю про эту пагоду? – таинственно прошептал третий парнишка. Теперь они все столпились вокруг Чарльза.

– Да, я хорошо ее знаю. – Чарльз ловко подвинулся, чтобы и Яньбу тоже вошел в круг. – Жила-была Черная змея, обладавшая магией. Она обратилась в красавицу и соблазнила честного ученого. Но однажды буддийский монах открыл ему правду…

Курсанты пихали друг друга локтями. Шуйшэн, набравшись смелости, с усмешкой возразил:

– Сэр, с вашего позволения, все обстояло не так. Не монах, а даос. Да и змея была Белая, а Черная – ее сестра…

– Не сестра, а подруга! – поправил кто-то.

– Все равно Черная лучше – смелая, верная. Если бы не она, младенец бы погиб, – авторитетно заявил Шуйшэн.

– Младенец? Какой еще младенец? – удивился мальчик помладше.

Разгорелся спор:

– Черная оказалась сильнее, потому что не она влюбилась в ученого. Влюбленность делает тебя слабым. Белая потому и проиграла!

– Ты-то откуда знаешь, каково это – влюбиться?

– Фахай – злодей. И правильно, что его в краба превратили!

– Да, вообще-то, превратить надо было ученого – такой трус!

Яньбу снисходительно пояснил Чарльзу:

– Это очень известная легенда, даже опера есть. Но действие происходит не здесь, а у Сиху, Западного озера.

– Версий, выходит, много…

– Да, но важно, что Белая змея в прошлой жизни была обязана ученому: он ее спас, – перебил Яньбу.

– Так она долг вернула, – улыбнулся Чарльз.

– Вот именно. Воздаяние долгов – важная часть нашей культуры.

– А разве змея может полюбить человека? – неожиданно спросил высокий робкий парнишка.

– Любовь – она и есть любовь, не важно, кого любишь! – провозгласил Шуйшэн.

– А мужчина может любить мужчину? Или женщина – женщину?

– Еще как! Разве вы не слышали историю об отрезанном рукаве[22], где говорится про императора Ай-ди и его любимого слугу?

– Да ну, Дун Сянь ведь был просто забавой для императора, это совсем не то, что муж с женой, – фыркнул кто-то.

– Есть и другие примеры, – настаивал Шуйшэн. – Не то чтобы я сам мужчин любил… – Он сделал паузу, а затем лукаво улыбнулся. – Да и женщин тоже. Я люблю свою собаку.

Все рассмеялись.

* * *

Сгустились сумерки. Чарльз и Яньбу потягивали чай, а море и небо, спокойные и безмолвные, сливались перед ними воедино, словно нарисованные на свитке. Уже виднелись звезды.

«Проктор и Гумбольдт[23] были правы. – Чарльз вспомнил о двух астрономах, чьи книги недавно читал. – Звезды в тропиках и вправду кажутся ярче, даже в такой ранний час. – Открытие сие доставило ему радость. – Должно быть, именно это Гумбольдт имел в виду, говоря об „особом спокойствии небесных глубин в этих странах“».

Цепочка островов – ближайший из них должен был стать их завтрашней целью – темнела вдали, и ее четкие очертания напомнили ему каменных черепах у разрушенных храмов. Даже природа здесь казалась утонченной. Чарльз ничего не пил – он ведь был на службе, – но ощущал легкое опьянение.

Массивный военный корабль проплыл мимо: он выглядел тем более угрожающе, что двигался в полной тишине.

– Один из ваших, – сказал Яньбу, слегка раздраженный тем, что присутствие иностранного судна уже не вызывает у него удивления.

– Может, попросим кого-нибудь из курсантов опознать его? – Чарльз, сидевший спиной к морю, оглянулся и рассмеялся. – Хотя они все уже спят.

– До меня тут дошли слухи…

– Да?

– Якобы наши страны…

Яньбу замолчал. Чарльз наверняка знал правду. Ведь один из его ближайших друзей, как он сам упоминал, был консулом.

– Это не имеет отношения к нам с тобой, – после долгой паузы прошептал Чарльз, словно обращаясь ко всему погружающемуся во тьму острову. – Не бери в голову.

– Но иногда трудно не думать о том, что может произойти…

– Что будет, то будет. Но, если желаешь знать мое мнение, ничего страшного не случится.

– Легко так говорить, если тебе хорошо платят и ты волен уехать когда захочешь.

Чарльз нахмурился:

– Вечно я забываю. Прости.

– Чарльз, а не слишком бестактно с моей стороны будет спросить: мир велик… почему ты выбрал именно Китай?

Чарльз неловко сменил позу. Рано или поздно такой вопрос задавал каждый его китайский друг. У него уже был заготовлен стандартный ответ:

– Я с детства любил читать о Китае. Ваша культура и язык всегда меня завораживали. Так вышло, что я изучал астрономию, а здесь как раз открылась вакансия… да и платят хорошо. Куда лучше, чем на родине. – Чарльз и сам прекрасно понимал, насколько поверхностно все это звучит.

– Все равно – почему Китай? Многие иностранцы предпочитают Японию.

– Это правда. Япония, к лучшему или к худшему, переняла наши обычаи, а Китай – нет и никогда этого не сделает. Но теперь, когда я здесь, я понимаю: мне куда ближе Китай.

– То есть мы вам нравимся такими, какие есть: отсталыми, суеверными, грязными, угнетенными, находящимися под властью чужеземцев? – с горькой усмешкой уточнил Яньбу.

– Но также мудрыми, цивилизованными, душевными и до безрассудства щедрыми. Поверь, дружище, идеальных стран нет.

Национальная гордость Яньбу была уязвлена, но в то же время честность Чарльза тронула его. Как часто он сам проклинал фальшь соотечественников! Люди здесь никогда не говорят правду, особенно при посторонних, – «нельзя выносить сор из избы». А Чарльз говорил вещи, которые мог сказать только настоящий друг.

– Почему другие иностранцы не могут быть такими, как ты? – неожиданно вырвалось у Яньбу.

– Не знаю. – Чарльз потупил взгляд. – Но я счастлив, что обрел в твоем лице друга.

Яньбу вздрогнул. Чарльз умел очаровывать и делал это так искренне! В порыве откровенности Яньбу признался:

– Мы с Цзяли… пытаемся завести ребенка.

– О, – протянул Чарльз, – как чудесно.

– Но Цзяли жалуется, что моя мать слишком давит на нее, даже вроде как угрожала… хотя я в это и не верю. – Он не стал добавлять, что жена в письме намекала на легкое помешательство свекрови.

От Чарльза явно ждали сочувствия, но он не нашел подходящих слов. Новость, которую сообщил Яньбу, задела его за живое. Перед ним вдруг возник образ покойной жены, Анны. Вернее, не совсем так: если быть честным, он никогда и не переставал думать об Анне, но весть о том, что молодая пара планирует ребенка, оказалась для него слишком болезненной. Да и не привык он обсуждать такие интимные вопросы.

– Должно быть, тебе непросто с ними обеими, – пробормотал Чарльз единственное, на что был способен.

– Свекровь и невестка – вечная беда. Пока я был дома, еще как-то сглаживал острые углы, но теперь, когда я вновь на службе, им нелегко найти общий язык…

– Понимаю.

– Ох уж эти женщины. С ними невозможно жить. Без них – тоже.

– Да уж.

– А ты ведь никогда ничего не рассказывал мне о своей семье, – заметил Яньбу.

Чарльз вздохнул. Что ж, теперь придется.

Делиться своим горем с товарищем оказалось совсем не то же самое, что рассказывать об этом У Фан. Вместо облегчения и чувства, что его понимают, Чарльз ощутил лишь тяжесть. Да и сам Яньбу был порядком смущен: он явно растерялся, не зная, что сказать, и, откашлявшись, предложил взглянуть в телескоп на ночное небо.

Одинокая фигура заморского гостя, в лунном свете бредущего по берегу с телескопом на плечах, отбрасывала длинную зловещую тень на песке и в сердце Яньбу тоже. Охваченный странным трепетом, он поднялся, намереваясь помочь, но его неуклюжий жест остался незамеченным. Тяжело дыша, Чарльз установил телескоп на песок и принялся молча настраивать линзы. Прикосновение пальцев к холодному металлу – этот привычный механический ритуал – отвлекало. Затем он отступил на шаг и кивнул Яньбу. Тот замешкался, прежде чем приблизиться, а затем наклонился вперед – спина напряжена, взгляд готов встретить тьму, которую им предстояло разделить.

На мгновение каждого из них обдало теплом дыхания другого, и Чарльз, как ни странно, внезапно почувствовал умиротворение. После смерти Анны он сделал ночную тьму своим личным временем скорби, избегая по вечерам общества, чтобы безраздельно предаваться воспоминаниям. Впервые за долгое время – с той самой ночи, когда они с У Фан поднялись на пагоду, – он разделил эти священные часы с другим человеком. Когда Яньбу отступил назад, его мягкое благородное лицо замерцало в лунном свете, и Чарльз с внезапным комком в горле осознал: ему нравится этот ученый молодой преподаватель.

Разумеется, днем он тоже испытывал к Яньбу симпатию, но ночная тишина придавала этим чувствам иной оттенок. Гораздо более… интимный.