В XVI—XVII вв. при сравнительно низком развитии производительных сил доминирующей отраслью экономики в Дании оставалось земледелие; в нем было занято около 90% населения. Таким образом, сама земля являлась важнейшим средством производства, а обладание ею — основным источником богатства, приумножить которое было почти невозможно, не увеличив земельную собственность — ибо непосредственный рост производительности труда на том этапе тормозился рядом причин.
В начале интересующего нас периода основная часть датской земли принадлежала короне, дворянству и церкви (примерно поровну), небольшая часть — бюргерам и крестьянам-собственникам, совокупно владевшим 15% общего числа дворов. После Реформации церковные земли были секуляризованы и перешли к короне[36], хотя и не все сразу — процесс этот длился около века. В середине XVII в. казна владела 37 тыс. дворов, дворянство — 33 тыс., крестьяне-собственники — 5 тыс. Несмотря на то что значительная часть земли оставалась в собственности дворян, их доходы даже нельзя сравнить с королевскими. Дело в том, что многие из упомянутых 33 тыс. дворов являлись не наследственной собственностью, а служебными держаниями и подпадали под действие ленного законодательства, согласно которому они были в распоряжении ленсмана и приносили ему доход лишь до тех пор, пока он занимал этот пост. Основная же масса дохода с земли шла в королевскую казну.
После окончания «Графской распри» общественно-политические позиции дворянства по-прежнему оставались весьма прочными. Оно настояло на том, чтобы Кристиан III присягнул на новых «капитуляциях» (хондфестнинг 1536 г.), которые подобно «капитуляциям» его предшественников на датском троне сильно ограничивали королевскую власть «советом и согласием» ригсрода, чей состав формировался из представителей тридцати-сорока аристократических родов (Баннер, Бьёрн, Билле, Бильд, Браге, Брок, Белов, Брокенхус, Брюске, Валькендорф, Витфельдт, Гальт, Груббе, Гюлленстьерне, Гойе, Гьедде, Краббе, Крогнос, Крумпен, Кос, Ланге, Лаксман, Линденов, Лунге, Люкке, Марсвин, Мунк, Оксе, Парсберг, Подебуск, Росенкранц, Рантцау, Сехестед, Тотт, Тролле, Ульфельдт, Ульфстанд, Урне, Уруп, Фриис, Харденберг, Хольк, Хёг и др.), к тому же находившихся друг с другом в близком родстве. На схожие по содержанию «капитуляции» вынуждены были согласиться и все ближайшие преемники Кристиана III (1534—1559) — Фредерик II (1559—1588), Кристиан IV (1588—1648) и Фредерик III (1648—1670) (хондфестнинги 1559, 1596, 1648 гг.).
«Капитуляции» 1536 и 1559 гг. предоставляли дворянам практически полную власть над имуществом и свободой их крестьян. За дворянством закреплялось также право на монопольное держание ленов, число которых после Реформации увеличилось за счет секуляризованных церковных владений. Крупнейшими ленсманами оставались члены ригсрода и их родственники.
Тем не менее именно со времени правления Кристиана III тенденция к усилению королевской власти, которая ранее уже проявилась в действиях Кристиана II, обретает устойчивый характер. Используя налоговое законодательство, средства централизованного финансового контроля и административного управления, особенно в сфере так называемых королевских резерватных прав (caesarea reservata jura), опираясь на упрочившуюся материальную основу короны, чему способствовали в немалой степени секуляризация церковного имущества и возросшие экономические возможности бюргерства, используя, наконец, противоречия в среде дворянства, короли постепенно сосредоточивали реальную власть в своих руках. Кроме того, абсолютистские устремления королевской власти находили опору и поддержку со стороны окрепшей бюрократии и военно-полицейского аппарата, который с 1537 г. получил расширенные права на вмешательство в частную жизнь датчан. При всем том следует заметить, что после «Графской распри» и до середины XVII в. политическая жизнь страны, в условиях юридического двоевластия короля и ригсрода, в целом протекала без серьезных внутренних потрясений, в сотрудничестве короны и ее могущественных подданных, что можно во многом объяснить общностью интересов королей и дворян, владевших практически всей землей в стране с односторонне аграрной экономикой.
Очевидно, что правительство стремилось создать сильное государство, обеспечить стабильность короне и дальнейший рост международного престижа Дании. Финансовая политика в достижении этих целей играла подчиненную роль, как и уровень благосостояния населения[37]. Поэтому Кристиан IV в целом верно оценил проводимую в годы его правления политику как «служащую к нашей чести, а купцам не приносящую, с Божьей помощью, вреда».
В первой половине XVI в. в Дании насчитывалось около восьмидесяти городов. Большинство из них были небольшими — не более нескольких сот жителей. Крупнейшими являлись Копенгаген и Мальмё (около десяти тысяч человек). Занятие ремеслом, торговлей, мореходством, домовладение и судовладение гарантировали статус полноправного горожанина. В земледельческих районах этот статус обеспечивало владение землей как в городе, так и вне его. Купцы находились в привилегированном положении: им, например, разрешалось приобретать мастерские, тогда как ремесленникам торговать «купеческими товарами» вне места проживания запрещалось. Цены на ремесленные изделия устанавливали городские власти, но цену, назначаемую за свой товар купцом, никто не регламентировал.
Как и ранее, занятие ремеслом за пределами города запрещалось, а гильдия (laug) не толькло ограничивала число ремесленников одной профессии, но и оказывала мастерам и подмастерьям необходимую помощь (на принципах взаимности), устанавливала твердые закупочные цены, контролировала качество продукции.
В послереформационный период в Данию устремилось множество иностранных купцов, в основном из Германии, которые были вынуждены оставить родину чаще всего по религиозным причинам. Власти, нуждавшиеся в деньгах, осознанно и активно содействовали этой иммиграции, так как она способствовала росту национального капитала и общему развитию экономики. Иммигранты освобождались от уплаты налогов, им гарантировалась свобода вероисповедания. Параллельно возрастало влияние на отечественную экономику датского бюргерства. Масштаб и значение этого влияния станут понятными, если вспомнить, что до эпохи Кристиана III датчане вообще «не знали, что это такое — самостоятельно торговать, и были не более чем мелочными разносчиками для голландцев и ганзейцев». Национальное купечество, способное удовлетворять нужды страны, складывалось поэтапно. Поначалу сами иностранцы вовлекали датчан в свою деятельность, используя их на различных должностях — от рядовых агентов до формальных глав филиалов торговых домов или же посредников (это позволяло обходить законы, еще ставящие препоны зарубежным купцам, например, в мелкой розничной торговле, в операциях, проводимых вне торговых городов, и т.д.). Причем процесс этот приобрел такой размах, что в итоге правительство могло позволить себе обходиться без зарубежного капитала и использовать исключительно национальные кадры; в конце XVI в. из датской экономики были вытеснены даже могущественные ганзейцы, кроме тех, кто принял датское подданство.
В отличие от Фредерика II его преемник Кристиан IV не преклонялся перед зарубежными образцами торгового могущества, Нидерландами в первую очередь. Он не стремился к созданию государства, основанного на торговле самостоятельных, энергичных бюргеров, видя становой хребет своей державы в дворянстве. Но сложившееся в XVI в. на большей части Дании положение и было единственно возможным (кроме Копенгагена, Мальмё, Хельсингёра), поскольку отечественные бюргеры еще не накопили опыта и капитала, их сословие еще не стало настолько многочисленным, чтобы заявить о себе.
Во второй половине XVI — первой половине XVII в. датские короли становились на защиту прав купечества, бюргеров в целом, когда на них слишком уж явно покушалось дворянство: центральная власть всегда была заинтересована в расширении торговли и процветании ремесел — этой основы экономики и военного могущества страны. Однако политика, направленная на оживление бюргерской экономики, не всегда приносила ожидаемые плоды, будучи непоследовательной. Так, например, провалилась попытка отменить препоны на пути к званию мастера, призванная содействовать развитию свободной конкуренции. Монополию на право торговли тем или иным товаром, которую время от времени объявлял ригсрод, ни одному из купцов не удавалось сохранить в течение периода, достаточного для развития крупной самостоятельной торговли. Конечно, некоторые из них достигли определенных успехов (например, С. Ляйель, М. Лямпе, X. Вале), но ни один не смог стать единоличным поставщиком целого вида товаров в масштабах страны.
Назвать точную дату закрепощения крестьян сложно. Процесс этот шел постепенно и неравномерно в различных частях страны — быстрее всего в областях «Зеландского права». В Зеландии, где еще в XV в. существовала система крестьянско-сеньориальной зависимости (ворнедскаб), мужчины, родившиеся на поместной территории, должны были оставаться внутри ее границ и принимать по достижении совершеннолетия тот двор, что им предлагал помещик или королевский ленсман. В целом по стране и в отдельных ее частях параллельно практиковались три формы держания: пожизненное, на определенный контрактом срок и на неопределенное время, причем все три формы являлись одинаково законными. Их удельный вес в различных частях страны варьировал (что зависело от местных условий), однако на землях королевского домена повсюду преобладали первые два типа договоров.
В 1523 г. было принято положение, призванное регламентировать отношения между годсерами и фестерами (держателями): им предписывались два типа договоров, принятых в королевском домене. Таким образом, этот указ был направлен против произвола помещиков, переселявших успешно ведших хозяйство фестеров на ослабленные дворы и передававших их налаженные комплексы новым насельникам за более высокую вступительную плату (indfæstning). При этом фестер, естественно, терял стимул к улучшению хозяйства, возведению построек и т.п. В итоге это вело к сокращению массы продукта, а значит, и возможности выплачивать налог, что было невыгодно королю. Принятое в период народных волнений (вряд ли случайно!) положение 1523 г. оставляло за крестьянином право перейти от годсера к годсеру в определенный день июня (fardag), предупредив последнего заранее. Положение ограничивало свободу передвижения крестьян, но содержало, безусловно, ценный пункт, согласно которому помещик не имел права согнать фестера с земли на протяжении всей его жизни, а должен был продлевать контракт при условии исправной выплаты крестьянином ренты[38].
Начавшийся в XII-XIII вв. переход крестьян-собственников в разряд фестеров (ландбу) продолжался и в XVI-XVII вв. Процесс этот, в частности, характеризуется как наличием у крестьян известной доли добровольности, так и полным отсутствием внеэкономического принуждения со стороны помещиков или администрации. Быстрее шло прикрепление крестьян в Зеландии, Ютландии, на Фальстере (особенно после восстания 1536 г.); медленнее — на Борнхольме, Лолланне, в Блекинге. Причин ухода крестьян с собственной земли к помещику было несколько. Во-первых, королевский налог примерно вдвое превышал фестерскую земельную ренту (landgilde), в годы войны эта разница становилась еще больше. Во-вторых, фестер не облагался экстраординарными налогами как собственник. В-третьих, в условиях массового запустения дворов в XVI в. помещики зачастую освобождали крестьянина от любых выплат на ряд лет — лишь бы он принял двор. Наконец, в целом уровень поборов и повинностей собственников не мог не быть выше, чем с фестеров, так как они подвергались двуступенчатой (ленсман — король), а не одноступенчатой, как фестеры, эксплуатации. Кроме того, помещик, заинтересованный в перспективном росте поступлений от крестьян, проявлял нередко (особенно в годы неурожая) известную заботу о них, в то время как ленсманы, не знавшие, естественно, срока своего пребывания на посту, стремились выжать максимум выгоды в возможно более краткий срок, облагая население лена, прежде всего подвластных им крестьян-собственников, различными повинностями и штрафами, часто незаконными. Показательно, что фактически среднее время удержания двора было примерно одинаковым для фестеров и крестьян-собственников.
В XVI в. в европейских странах цены на сельскохозяйственную продукцию стабильно возрастали, особенно во второй половине столетия, что объясняется как укрупнением городов и специализацией сельского хозяйства, так и ввозом на континент ценного металла, масса которого за этот период увеличилась вдесятеро. Рост цен положительно отразился на датской экономике, способствовал оживлению торговли, чему содействовало и ослабление торговой активности ганзейских городов.
Повышение спроса на внешнем рынке, неуклонный рост его емкости побуждали датских помещиков становиться усердными сельскими хозяевами — они все чаще пренебрегали службой королю. «Меч ржавел — зато сверкал лемех — так характеризует этот период датский историк. С середины XVI в. помещики правдами и неправдами добывали разрешения на включение крестьянских дворов в барскую запашку после смерти фестера, а нередко и при его жизни (эта практика прямо противоречила положениям Фредерика II о нерушимости фестерского владения двором). Помещики настаивали на своих правах собственников крестьянских земель (и даже построек, возведенных на них поколениями фестеров), на своем праве включать их в домен.
Короли часто отказывали в таких прошениях — они сами были главными собирателями земель. Обмен или перевод крестьян практиковал еще Кристиан III, правда, лишь ради укрупнения своих охотничьих угодий, но уже при Фредерике II королевские имения достигли невиданных до того площадей. Этот король увеличивал свой домен и за счет дворянства: на Зеландии путем обмена он приобрел за годы своего правления 700 дворов, в Ютландии лишь для замка Коллингхус — 600 дворов; дошло до того, что на территории Северной Ютландии у дворян осталось 80 дворов — остальными завладел король.
Дворяне, вынужденные продать часть земли или стремившиеся расширить свои владения, нередко скупали (по более дешевой цене) земли крестьян-собственников. Это было запрещено законом — казна теряла при этом налогоплательщиков (при покупке земли дворянином она становилась «свободной»). Тем не менее доля собственных крестьянских дворов в их общем числе уменьшилась с 10—15% в среднем за XVI в. до 6% в XVII в.[39]
В целом до 1660 г. расширения крепостного права (vornedskabet) за пределы области «Зеландского права» не наблюдалось; напротив, все судебные дела, касавшиеся прикрепления фестеров к помещичьим дворам, возбуждались исключительно крестьянами, которым грозил сгон с земли, несмотря на заключенный пожизненный договор (livsfæste). Кроме того, попытка Кристиана IV редуцировать уже имевшееся крепостное право пока не удалась.
Одновременно с улучшением конъюнктуры на международном аграрном рынке происходили кое-какие изменения в положении крестьян, имевшие для них как благоприятное, так и негативное последствие. Заброшенные дворы и наделы — многие из них стояли пустыми с XV в. (некоторые и того ранее) — приобрели новую ценность. Правительство приняло ряд мер для заселения, чтобы увеличить налог с помещика, которому они принадлежали (за пустые дворы налог не взимался). Рецессы Кристиана III 1551 и 1555 гг. имели целью сделать фестерское держание более доходным, побуждая таким образом производительную часть населения к труду. Ничем иным нельзя объяснить и указ Фредерика II об отмене права взимания вторичного держательского взноса (stedsmil) с вдовы умершего фестера. Очевидно, общий подъем уровня жизни в Дании XVI в. выразился в том, что запустение земли сменила ее новая колонизация.
По перечисленным причинам площадь обрабатываемой земли в XVI—первой половине XVII в. постоянно увеличивалась. Кроме того, в помещичьих и королевских имениях происходили структурные перемены. Старые и новые поместья постепенно оказывались окруженными массивом домениальной запашки, основанной на поденном и барщинном труде, — фестерские земли, оказавшиеся в этой зоне, различными путями включались в домен, равно как и близлежащие пустоши, которые нередко выводились из общинного пользования. Иногда целые деревни сравнивали с землей, крестьян при этом переселяли ближе к центральным поместьям (hovedg&rde) или периферийным усадьбам (ladegårde). В 1570—1650 гг. в Зеландии было включено в барскую запашку более 200 дворов собственников, число дворянских усадеб превысило количество королевских в 7,5 раза; так здесь за счет обезземеливания крестьян увеличивалась площадь прежде всего помещичьего домена. В 1650 г. соотношение крестьянских и дворянских земель по стране составляло 6 к 44%%.
Основной формой эксплуатации на домениальных землях все чаще становилась барщина. В принципе барщина была неопределенной, хотя в держательских договорах иногда указывался ее размер, а ленсманы стремились к известному единообразию при назначении отработок. Объем барщины определялся размером надела фестера, в XVI в. она была равна в среднем одному рабочему дню в неделю с собственными орудиями труда и часто лошадьми фестера, но в середине XVII в. несколько превышала этот срок. Кроме того, появились дополнительные неопределенные повинности (segter); в дальнейшем рост числа отработок неуклонно продолжался — в нарушение как обычного права, так и конкретных держательских договоров. Единственное, что сдерживало рост барщины, — это боязнь помещика потерять фестера, имевшего, как помним, право уйти от него в июне. Там, где вместо отработок практиковалась выплата ренты, последняя достигала 15—20% урожая.
В целом по стране добавочный труд фестеров на барщине постепенно становился основой социальной стабильности и экономической мощи помещиков, всего дворянского сословия. Иного выхода для увеличения массы товарного продукта помещики не видели: консервативный способ производства, медленно развивавшиеся техника и методы хозяйствования оставляли открытым единственный путь — ужесточение эксплуатации, выражавшееся в абсолютном росте объема барщины и королевских налогов, в относительном уменьшении доли натуральной и росте отработочной ренты.
В результате указанных перемен в структуре сельского хозяйства Дании второй половины XVI—первой половины XVII В. отмечен рост дифференциации населения деревни. Барщина такого объема подрывала экономику крестьянского хозяйства, в то время как рост доходов землевладельцев шел и за счет того, что натуральная рента не понижалась в условиях роста цен. Немало денег приносил годсерам и ленсманам откорм в поместье тощих крестьянских телок, полученных в качестве ренты (крестьянам было запрещено торговать скотом и солониной, это была привилегия дворян, церкви и короля).
Следы расцвета в этот период дворянской и королевской экономики сохранились до наших дней: именно во второй половине XVI в. по всей стране за деньги, вырученные от продажи за рубеж плодов крестьянского труда, развернулось строительство величественных замков, роскошных поместий и дворцов. Большинство крестьян жили тогда в жалких глинобитных хижинах и полуземлянках, топившихся по-черному, крытых соломой и лишенных окон. Между тем повсюду в стране работали кирпичные заводы, но они снабжали строительным материалом исключительно дворян; крестьянам кирпич и черепица стали доступны лишь через три столетия.
Связанное с обогащением господствующих классов обеднение крестьян во второй половине XVI в. имело и более частные причины. Крестьянин, не располагавший, как правило, долговременными продовольственными и семенными запасами, больше страдал в случае неурожая, чем помещик. Рента должна была выплачиваться неукоснительно: фестеры-недоимщики закладывали хозяину собственные постройки, животных, орудия труда, прочее имущество, что вело в итоге к окончательному обеднению крестьянина и сгону его с земли, которая включалась в домен.
Ухудшение аграрной конъюнктуры в первой половине XVII в. не остановило процесса укрупнения дворянского и королевского домена за счет крестьянских земель. Расширение площади заброшенных дворов с наделами, рост государственного долга подтолкнули казну к сдаче своих сельскохозяйственных территорий в наем уже не только дворянам, но и бюргерам, ранней буржуазии. В середине XVII в. в районах, где крепостное право отсутствовало, распространилась практика заключения пожизненных держательских договоров, которые нередко превращались в наследственные.
Правовой иммунитет помещиков был обеспечен государством; он был основой непосредственного классового господства годсеров над крестьянами, выражавшегося в росте зависимости последних. С 1523 г. оно было официально подтверждено путем передачи помещикам еще и полицейской власти над их фестерами, функции приведения в исполнение приговоров, в том числе физического наказания (это право называлось hals- og håndsret), а кое-где и права суда (birkeret). Кроме политической власти, перечисленные права давали помещикам и чисто материальные выгоды в виде штрафов, шедших в их пользу.
Этими и иными дворянскими привилегиями XVI—начала XVII в. были заложены основы для формирования узкого, но могущественного класса дворянских годсеров. Мощное народное движение XVI в. могло привести или к отмене этих привилегий, или к совершенствованию аппарата принуждения, их охранявшего. Произошло второе, благодаря чему в Дании с тех пор не отмечалось крестьянских или бюргерских антифеодальных волнений вплоть до победы капитализма. Эффективность функционирования этого аппарата достигалась его опорой как на экономические, так и на внеэкономические средства принуждения. Сам институт фестерства предполагал использование мер юридического характера, обеспечивавших бесперебойную передачу добавочного продукта землевладельцу, вследствие чего произошло частичное отчуждение государственной власти отдельными годсерами.
Таким образом, во второй половине XVI—первой половине XVII в. для значительной части датского населения было введено реальное, хоть и ограниченное, крепостное право — в первую очередь на островной части страны. Оно заключалось прежде всего в обязанности любого сына фестера перенять по указанию помещика незанятый фестерский двор с наделом на территории того имения, где он родился. Если имение или часть его продавались, то все фестеры оставались на местах, переходя к новому владельцу. Фестер вовсе не был обязан лично отрабатывать помещику барщину (зажиточный фестер мог послать вместо себя батрака), рента взималась с хозяйства (двора); ее размер определялся площадью надела независимо от материального положения крестьянина, состояния его хозяйства и числа проживающих с ним домочадцев.
В целом по стране (как в области «Зеландского права», так и в остальной ее части) в XVI—XVII вв. развитие хозяйств нового типа, основанных на интенсификации производства, по ряду причин было заторможено. Во-первых, по причине крайне неразвитых капиталистических отношений (по сравнению с соседними, например северогерманскими, нидерландскими и т.п., землями) во-вторых, по причине отсутствия культурного и научно-технического обмена с зарубежными странами; в-третьих, по причине отсутствия промышленных центров, которые обычно содействуют проникновению капиталистических производственных отношений в аграрный сектор, и крупных городов, стимулирующих специализацию сельского хозяйства. Относительная неразвитость датского внутреннего рынка создавала предпосылку для целиком и полностью экстенсивного развития сельского хозяйства, собственно, как и во многих других остэльбских странах, в том числе в России (где смена феодальных отношений капиталистическими происходила очень медленно). Но в датской деревне этот процесс был не просто заторможен — в XVI—XVII вв. он вообще приостановился, а некоторые частные изменения (рост барщины, концентрация домена и т.д.) свидетельствовали о развитии противоположной тенденции: гальванизации средневековых феодальных отношений. Общая причина живучести феодализма в Дании (как и в других остэльбских странах) — почти исключительного аграрный характер экономики, конкретнее — чрезвычайно высокий уровень эксплуатации, предполагавший присвоение годсерами не только прибавочного продукта, добытого трудом фестера, но иногда и части необходимого, что вело к разорению крестьян и запустению значительных территорий, о чем уже говорилось.
В первой половине XVI в. в стране наблюдалось развитие денежных отношений, оживление экономической активности, особенно в среде правящих групп. Такие тенденции были обусловлены, во-первых, ростом их потребностей (т.е. повышением стандарта жизни, расходов на представительство, королевскую службу и т.д.), потребности эти зачастую превышали уровень материальных возможностей дворянства. Во-вторых, демографическим приростом в северогерманских и нидерландских городах и ранней специализацией там сельского хозяйства, что повысило емкость зарубежного рынка для датского скота и продуктов животноводства. В-третьих, стабильным ростом цен на аграрные продукты, обусловленным частыми войнами в Германии и Нидерландах.
Указанная экономическая активность выражалась двояко в концентрации дворянских домениальных земель (за счет мелких годсеров), с переводом их экономики на крупное производство товарной продукции, и в бюрократизации ленных отношений.
В первой половине XVI в. лены были полной и безраздельной собственностью короля лишь формально. На деле ими нередко самовластно распоряжались могущественные аристократы — ленсманы. Короли и сами содействовали переменам, например, согласно новому обычаю ленсманы считались чиновниками (управляющими) короля на землях короны. Нуждаясь в деньгах на ведение войн, монархи все чаще закладывали лены самим ленсманам, распространяли право наследования этого поста на жену или детей ленсмана, раздавали так называемые ventebreve, т.е. грамоты, дававшие владельцу право на получение избранного лена по смерти ленсмана. Тем самым король лишал себя, ради сиюминутной выгоды, права свободного распоряжения ленами в будущем, уменьшалась и былая зависимость крупного дворянства от королевской воли. Достаточно сказать, что в год Реформации 93 из 155 херредов, входивших в лены, были заложены ленсманам, а четыре — Любеку, при этом доходы с ленов считались как бы рентой за заем, т.е. целиком оставались у ленсмана.
Первым знаком перемен в ленном законодательстве стало положение «капитуляции» Кристиана III, в которой обосновывалось право короля свободно распоряжаться коронными поместьями. Затем последовали структурные реформы. Не все лены были для короны одинаково доходны; в ту эпоху существовало три различных типа ленов: свободный, или служебный (fri len, tjaenestelen), выплатной (afgiftslen) и расчетный (regnskabslen). Лен первого типа давался дворянину в качестве платы или награждения за особые заслуги, весь доход с него шел ленсману, взамен тот в случае необходимости вооружал за свой счет определенное количество воинской силы. С выплатных ленов королю шла постоянная, определенная сумма дохода, остальное оставалось ленсману. Лены последнего типа обеспечивали ленсману сравнительно небольшое твердое жалованье, все остальное (за вычетом расходов на ведение хозяйства) он сдавал в казну, перед которой отчитывался. Расчетный лен был особенно выгоден королю, однако преобладали все же лены первого типа: так, в 1533 г. из 66 главных ленов короны в ее свободном распоряжении осталось лишь И, а к первому типу относились 66 из 155 ленных херредов. Фактически в распоряжении ленсманов были и такие ленные города, как Варде, Хорсенс, Вайле, Рингкёбинг, Хольстебро, Лемвиг, Иёрринг, Хобро.
В годы после Реформации короли планомерно переводили свободные и выплатные лены на расчет, из-за этого в 1533—1602 гг. доходы короны от ленов удвоились. Одновременно происходило укрупнение главных ленов за счет мелких, чем достигалась централизация управления, сокращались расходы на него, упрощался контроль[40].
По поводу вопроса, почему дворянский ригсрод апробировал подобные антидворянские реформы, существует несколько мнений. Во-первых, членам ригсрода были хорошо известны размеры государственного долга, бывшего по сути перманентным[41], реформы же резко увеличили доход казны. Далее, реформы означали укрепление государственного аппарата, а это импонировало основной части класса, получившего горький урок в годы Графской распри. Кроме того, и расчетные лены приносили известный доход в период благоприятных рыночных конъюнктур, а интенсификация товарного производства и укрепление ленов эти доходы лишь увеличивали. Монопольное же право дворянства на ленсманские должности поколеблено реформами не было.
Таким образом, здесь снова имело место не соперничество, а сотрудничество дворянства и монархов с целью повышения экономической и политической мощи класса и государства; реформы были в целом их совместной попыткой покрыть увеличившиеся расходы. В конкретной же ситуации класс дворян монолитным, как и ранее, не был. Могущественные роды вели эгоистическую политику, контуры которой различимы и за правительственными решениями. Короли умело этим пользовались, как и возможностью награждения лидеров оппозиции (когда она поднимала голову) постами ленсманов, что неизменно оказывало нужное действие.
В основном ленные реформы были завершены к 1560-м годам; к этому времени относятся и некоторые постановления, ограничивающие права помещиков: было узаконено право королевских крестьян на справедливый суд, был фиксирован объем повинностей и вступительной держательской платы, запрещено насильственное распределение господского скота для откорма по крестьянским дворам. Внешне эти и подобные перемены свершались в пользу крестьян и бюргеров, но на деле они были выгодны в первую очередь короне, так как ей таким образом доставалась часть косвенных доходов ленсманов — теперь в казну попадало 0,9 всех сумм, поступавших к ленсманам вместо 0,5, как было раньше. Лишь небольшая часть реформ была проведена исключительно в пользу крестьянско-бюргерских низов, которые ограждались от произвола ленсманов, хищнически обращавшихся с основным источником доходов казны. Эти законоположения, как правило, проводились (например, в 1557 г.) королем напрямую, минуя аристократический ригсрод.
Реформы XVI в. были проведены в жизнь сравнительно легко благодаря хозяйственной политике собирания земель, аналогичной у дворянства и королей (она лишь выражалась по-разному: дворяне скупали или выменивали земли, корона — укрупняла лены). Именно благодаря подобной общности интересов дворянских и коронованных землевладельцев они легко пошли на отмену правил, ранее затруднявших проведение указанной политики.
В результате реформ финансы страны значительно оздоровились, окрепла государственная власть, в полную зависимость от которой попали ленсманы. Они снова стали не более чем королевскими чиновниками, фогдами, управляющими подданными короля. К середине XVII в. рост сектора, где преобладал труд, носящий общественный характер (т.е. домениального), за счет частных (мелкодворянского и крестьянского) секторов уже весьма заметен. Как показывают точные подсчеты, экономика государства все менее базировалась на мелком производстве и все шире — на концентрированном, централизованном. Дания, будучи пока еще домениальной державой[42], оставалась таковой до завершения Великих аграрных реформ конца XVIII — начала XIX в., но именно в первой половине XVII в. обнаружились ранние признаки несоответствия аграрно-домениальной экономики страны ее возросшим потребностям, что вызвало ряд реформ в 1660 г.