Судя по всему, Кристиан III ждал только мира для того, чтобы решить важные внутриполитические проблемы, и прежде всего — конфессиональную. Последовательность реформационных преобразований связывалась с разработкой проекта церковного ордонанса. С этой целью король в августе 1536 г. повелел придворному капеллану X. Эддике отправиться в Саксонию и с разрешения курфюрста пригласить в Данию двух профессоров — И. Бугенхагена и (по возможности) Ф. Меланхтона. И лишь после того как курфюрст Саксонии не дал согласия на участие профессоров в этом важном деле, король поручил составление ордонанса датским богословам.

В октябре того же года был созван очередной херредаг. От предыдущих он отличался довольно полным представительством: на него явились члены ригсрода, представители мелкого дворянства (более трети) и торговых городов, фогды, крестьяне; всего более тысячи человек. Точнее этот херредаг назвать сословным собранием, но с оговорками — без представителей церкви, так как на него не был приглашен ни один епископ. Более того, чтобы избежать «недоразумений», въезд в столицу на три дня был закрыт, а архиепископ Т. Билле и еще два епископа арестованы.

Перед подписанием нового закона советниками короля Кристиан III потребовал от светских чинов ригсрода передачи ему и исключительно светскому ригсроду всей полноты власти. После же того как документ был ими подписан, король распорядился арестовать остальных епископов.

Причины отторжения церкви от участия в работе правительства король обосновал в тронной речи, произнесенной перед депутатами херредага и массой копенгагенцев, собравшихся на Старой площади. Необходимость принятия «лучшего ордонанса и реформации» король объяснил негодностью старого режима, который превратил Данию скорее в «разбойничий притон» (røverkule), нежели в сильное государство. Вину за подобное превращение и конкретно за гражданскую войну Кристиан возложил главным образом на епископов, хотя бы уже потому, что они воспротивились выборам короля в 1533 г. При этом король привлекал епископов к ответу не за их веру (часть из них относилась к лютеранству положительно), но исключительно за политические преступления, самым страшным из которых была попытка силой изгнать своего законного короля (дворян, более других этого желавших, король по понятной причине не упомянул).

Новый статус датской церкви был обоснован «капитуляциями»[32], подписанными королем на том же херредаге. В них отсутствовали привычные пункты о церковных привилегиях, зато говорилось о замене епископов суперинтендантами, обязнными проповедовать Евангелие в соответствии с новым ордонансом, поддержанным всей властью короля. Все епископальные поместья с землей переходили в казну, как и десятина. Имущество соборов и монастырей могло сохраниться на старом месте, если священники и монахи станут исповедовать протестантскую веру. В своей речи король по сути легитимировал те меры, которые начали приниматься еще в августе. Перевод основного имущества церкви в собственность короны был осуществлен армией под руководством И. Рантцау; впрочем, прибегать к силе не потребовалось: большая часть подданных эту реформу поддерживала, надеясь на отмену десятины (как было сказано, надежды эти не оправдались).

Как ни странно, но легче прочих сопряженные с Реформацией испытания пережили те, на кого было направлено ее острие, — католические епископы. Один за другим объявили они об осознании ими правильности учения Лютера, причем произошло это невероятно быстро — вскоре все «осознавшие» получили посты суперинтендантов (впрочем, этот термин в Дании не привился, их по-прежнему называли епископами) и обширные лены. В то же время для большинства монахов и рядовых священников, сохранивших верность католицизму, Реформация стала трагедией.

С этих октябрьских дней политическая история Дании и соседней Швеции начинает заметнее, чем раньше, расходиться. Если Густав Ваза опирался на самостоятельность свободных бондов как на политическую силу, помогшую ему занять престол (а в 1544 г. и установить режим абсолютизма), то Дания, как не без основания утверждают датские историки, к подобному способу укрепления королевской власти была не готова.

Реформами 1536 г. король, напротив, усугубил зависимость крестьян от помещиков, которые получили право судить и наказывать своих фестеров. Дворяне могли отныне скупать и продавать сельскохозяйственные продукты — этим вновь была ликвидирована торговая монополия бюргерства; более того, сельское дворянство получило монополию на экспорт продуктов животноводства, что сулило огромные доходы ввиду возросшего уровня конъюнктуры в этой области торговли после открытия Америки. Накопление же денежных средств в руках экспортеров скота, т.е. наиболее богатой части дворянства, сулило сохранение ими бывших церковных ленов и поместий в целости, что также укрепляло финансовое положение короны. Другими словами, реформами была заложена основа политико-экономического сотрудничества дворянства и короля.

Предложив дворянам столь перспективный путь участия в экономической и политической жизни государства, король-победитель не преминул расширить и свои права. Так, он добился от ригсрода отмены запрета монарху Дании избирать себе наследника при жизни. Отныне одного из сыновей короля следовало именовать «принцем Датским» и воспринимать как законного престолонаследника. Даже в случае смерти короля, имевшего лишь малолетних детей, власть передавалась назначенному им опекуну, а не ригсроду, как было ранее. И хот король уступил советникам, обязавшись назначить на три высших поста в королевстве (гофмейстера, канцлера и маршала) только членов ригсрода, все же новое его положение максимально приблизились к статусу наследственной монаршей власти. Собственно, оно отвечало общеевропейской тенденции XVI в. к укреплению королевской власти, особенно в протестантских странах, где монархи правили с мирянами и церковью. Фактически, если оценивать их в этом свете, реформы Кристиана III можно квалифицировать как государственный переворот.

Этим переворотом Кристиан III достиг того, к чему так стремился его незадачливый предшественник Кристиан II, но достиг он своей цели с помощью дворянства, которое тот пытался сломить. Безусловно, Кристиан III вывел страну из состояния перманентного внутреннего раскола и зависимости от ганзейских и иных купцов, укрепив при этом дворянство в его лидирующей позиции. Но пути к политическому и иному развитию дворянства были отрезаны законами, принятыми херредагом 1536 г.; аналогичный вывод можно сделать и в отношении реформированной национальной церкви.

В целом датская Реформация схожа с тем, что проходило в соседних странах, но были у нее и отличия. Например, начавшуюся на гребне социальных волнений Реформацию в Северной Германии нельзя отделить от классовых битв, она шла параллельно с борьбой бюргеров за участие в управлении городов, против феодального дворянского законодательства, общего засилья патрициата. В Дании же, напротив, городской патрициат поддерживал широкое бюргерское антипапистское движение. Реформация здесь в ее начальной и основной стадиях была действительно народной, ибо почву для нее, особенно в городах, своей многолетней деятельностью подготовили лютеранские проповедники. Именно поэтому датские реформаторы придерживались более крайних взглядов и в чем-то смогли пойти дальше даже виттенбергских реформаторов, кроме того, их идеологическая база была шире: они опирались на идеи не только Лютера и других германских реформаторов, но и швейцарца Цвингли, француза Кальвина, учения которых отличались большим универсализмом и последовательностью.

Лишь на завершающей стадии «Графской распри» реформаторы достигли своих целей. Движение было завершено королем, не создавшим и подобия идейной основы для привлечения верующих на сторону протестантизма. Он остро нуждался в деньгах и имуществе церкви, чтобы содержать очень многочисленную армию наемников. Вместе с церковниками репрессиям и насилию над совестью подверглась масса верующих — в основном деревенских католиков. Волю короля и его советников огнем и мечом проводили в жизнь немецкие ландскнехты, не уступали им и датские протестанты. Вчерашние католики, они не упускали случая обогатиться, «очищая церкви от идолов и неправедно нажитых богатств». Фактически «очищение» сводилось к организованному, а часто и стихийному грабежу и разрушению древних памятников, к насилию над согражданами.

Выше указывалось, что датские епископы и аббаты, приняв лютеранство и присягнув королю-протестанту, возвратили себе утраченные было посты и лены и прожили до конца своих дней в почете и богатстве. Никто из них не предпочел умереть за веру, да и церковь во многом не утратила своего значения. Она лишь перестала быть государством в государстве; авторитет церковных и светских властей стал двумя сторонами одной медали; их верховным руководителем был теперь король, ему следовало служить, а не всемирной католической конфессии с центром в Риме.

Новая церковь сохранила прежнюю иерархию: несмотря на выборность пасторов (общиной) и епископов (пасторами), она, как и ранее, управлялась епископами. Правда, новые лидеры церкви не являлись, как старые, владельцами личных и наследственных поместий и не обладали политическими и экономическими привилегиями. Все, чем они пользовались, они получали из рук короля, который в любой момент мог лишить их всех благ. Высокие церковные посты уже не представляли ценности сами по себе, как таковые они доходов не приносили — и это резко сказалось на престижности профессии священнослужителя по сравнению с дореформационным периодом. Она все чаще становилась призванием, а не путем к блестящей карьере, перестав быть монополией аристократов; в священники теперь почти исключительно шли выходцы из семей бюргеров, крестьян, сельских и городских ремесленников[33].

Основной свод церковного законодательства был принят в Рибе в 1545 г. (Ribe-artikler). Согласно своду должность верховного епископа упразднялась, но по традиции «первым среди равных» следовало почитать епископа Зеландии с резиденцией в Копенгагене (т.е. в столице, а не в древнем церковном центре Роскилле, как ранее). Сводом же определялось и годовое содержание епископа — довольно скромное[34].

Идеологический инструментарий новой церкви готовился задолго до Реформации. Идеи Лютера проникли во все слои общества, в Копенгагенский университет, где давно уже преподавали профессора-гуманисты К. Педерсен и П. Хельгесен. Первый из них создал «Толкователь знамений» (1515), в котором объяснял смысл молитв, притч, чудес; предпринимались и иные типично протестантские попытки основать веру на понимании Священного писания. Естественно, что этот труд был написан не на католической латыни, а на датском языке, «ибо, — как пишет автор, — если бы кто-то из апостолов писал для Дании, то поступил бы так же, чтобы его могли понять все, ведь любой христианин имеет право читать Евангелие на своем родном языке». Заметим, что это бесспорно евангелическое заявление было сделано до выступления Лютера. Позднее К. Педерсен перевел на датский язык Библию, затем были переведены труды Лютера и его единомышленников, прочая теоретическая и прикладная богослужебная протестантская литература.

Кроме того, массовыми тиражами издавались оригинальные работы датских богословов и церковных пропагандистов; в основном это были профессора или выпускники протестантского Копенгагенского университета. Вообще, университет из очага гуманизма и прогрессивной идеологии, каким он был до Реформации, превращался постепенно в оплот протестантизма в его наиболее крайнем, закоснелом варианте. Изгоняя «дух Эразма» из высшей школы, ее профессора, как правило занимавшие одновременно и церковные должности, монополизировали свое право — право ортодоксальных лютеран — властвовать над умами и душами. И в этом их активно поддерживал король и приглашенные им из Германии «эксперты» по Реформации. Один из них, И. Бугенхаген, составил в 1537 г. статут типа виттенбергского, согласно которому университет (как и церковь в целом) лишался ряда демократических привилегий: была отменена выборность канцлера (им автоматически становился епископ Роскилльский), профессора из духовного звания переходили в разряд государственных служащих, главным руководителем университета становился сам король (как Rector magnificentissimus). Этот процесс отразил глубокие перемены во всей церковной жизни за десять послереформационных лет.

Церковный ордонанс, вышедший из-под пера немецких лютеран, впервые ввел цензуру для книг, касающихся вопросов веры, — мера явно антигуманистическая, так как католицизм был разбит и более не опасен. Но у нее нашлось поразительно много сторонников, в основном из числа рядовых церковников. Будучи выходцами из малообразованных слоев населения, замкнутые в собственном узком кругу, они не могли воспринять идеи гуманизма — учения в основе своей аристократического и интернационального. Поначалу обращавшаяся к массам и поддержанная ими церковь постепенно становилась оплотом национализма и консерватизма (в частности, в культуре), все более отдаляясь от народа. Межнациональные связи со странами римской церкви и даже некоторыми протестантскими (кальвинистскими) были разорваны, новая церковь во главе с королем (Summus episcopus) замкнулась в себе. К тому же началась вполне средневековая охота за ведьмами» — впрочем, это поветрие охватило не только Данию середины XVI в. В первую очередь здесь преследовали, естественно, не «ведьм», а еретиков, т.е. сторонников религиозных течений, соперничавших с ортодоксальным лютеранством. Безжалостно изгонялись и вполне правоверные лютеране, пытавшиеся логически осмыслить постулаты веры. Протестанты-реформаторы боролись за различные идеалы, но только не за терпимость к инакомыслящим.

В предреформационный период, в последние годы католицизма, в датском искусстве наблюдался необычный подъем, причем в стилевом отношении почти все виды искусства повернулись к реализму. Заметные достижения именно в этом стиле обычно объясняют влиянием северогерманской и нидерландской школ, что вполне возможно, так как одновременно отмечено сильное влияние немецких и нидерландских идеологов гуманизма на интеллигенцию Дании. Укоренение гуманистических идеалов имело огромное значение для развития датской культуры. Перевод Библии, осуществленный К. Педерсеном, — этот величайший литературный подвиг эпохи датской Реформации — замечателен не только своей поэтической силой, но и ясностью,, твердостью, единообразием языка и слога. Благодаря этому труду был создан языковой фундамент нации, нить, протянувшаяся сквозь века, связала поколения. Труд К. Педерсена пришелся на то время, когда для отечественной литературы не было иной цели, кроме как научить нацию говорить, во-первых, на датском, а во-вторых, на светском языке, и этой цели он посвятил свою жизнь. Глубоко, как истый гуманист, интересуясь историей своей родины, он издал всемирно известный ныне труд Саксона Грамматика, чем фактически спас этот памятник, все более искажавшийся от переписывания.

В те годы работал католический гуманист П. Хельгесен. Он преклонялся перед Эразмом; был страстным пропагандистом образования и науки, а кроме того, одним из первых датских историков. Хельгесен систематизировал эту науку; он же довел публицистический очерк до такого совершенства, что его работы (посвященные, в частности, «Стокгольмской кровавой бане», «Графской распре» и др.) стали образцом для позднейших сочинений подобного жанра.

Эти и многие другие деятели датской культуры возлагали немалые надежды на победу Реформации, испытав после ее завершения разочарование. Прежде всего их оттолкнул всеобъемлющий протестантский вандализм, в результате которого бесследно исчезли лучшие образцы искусства (упомянем лишь о полном разгроме древних церквей Роскилле — был продан даже камень из их фундаментов). Годы послереформационного разгула ортодоксии характеризовались таким упадком культуры, науки и образования, что университет опустел[35], так как молодые датчане устремились за рубеж, чтобы получить образование в более свободных университетах Италии, Германии или Франции. Этот отток молодых сил неожиданно обернулся нешуточной угрозой для ортодоксов-протестантов, так как по возвращении на родину молодые люди нередко получали весьма высокие посты в сфере идеологии и культуры, а кроме того, они становились проводниками свежих заграничных веяний в области искусства и науки. И этот процесс, до поры неявный, был залогом того национального возрождения, которое наступило в Дании в начале XVII в.