По возвращении из Спасского уезда, малость передохнув, судебный следователь Воловцов принял доклад полицейского надзирателя Ферапонта Громыхайло. Задружившись с несколькими работниками Порохового завода и став в Пороховой слободе практически своим, Ферапонт Ильич выведал следующее… Товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия содержит молодую любовницу и поигрывает в картишки в Дворянском собрании на Театральной площади. Для развлечений требовались деньги, и немалые, и господин товарищ управляющего Казенным Пороховым заводом их имел, причем в количествах, превышающих его доходы многократно. Нашлись и свидетели, могущие подтвердить факты хищения подполковником Коркией казенных денег в значительных количествах.

— Полагаю, следует решительнейшим образом прекратить преступную деятельность господина Коркии и без промедления отлучить его от должности товарища управляющего Пороховым заводом, — выслушав полицейского надзирателя, изрек судебный следователь по особо важным делам и отправился для согласования своих действий на Воскресенскую улицу, где в одном здании находились Окружной суд и Судебная палата.

Конечно, Иван Воловцов имел полное право — исходя из его судебных возможностей и обязанностей плюс специальных полномочий от генерал-прокурора — возбудить следственное дело против товарища управляющего Казенным Пороховым заводом, действуя по собственному усмотрению и не испрашивая на то ничьего разрешения. Однако Иван Федорович решил, что будет уместно и по службе, как лицу, командированному для исполнения отдельного поручения, и из уважения и элементарной вежливости к губернской власти поставить в известность о возбуждении следственного дела в отношении подполковника Коркии руководство Казанской Судебной палаты и Окружного суда. Воловцов, конечно же, нанес бы визит и начальствующим лицам Военно-окружного суда, однако такового, равно как военных следователей и военных прокуроров, в Казани не имелось. К тому же именно Судебная палата рассматривала в качестве суда первой инстанции дела о государственных, особо тяжких уголовных и должностных преступлениях чиновников пятого — восьмого классов. Подполковник Коркия же имел по Табели о рангах чин седьмого класса, подпадал своими действиями под категорию особо тяжких должностных преступлений и тем самым со всеми потрохами оказывался под юрисдикцией Судебной палаты.

Когда Иван Федорович вошел в кабинет старшего председателя Казанской Судебной палаты тайного советника Дмитрия Ефимовича Рынкевича, там, помимо него, находился лысоватый человек годов под шестьдесят, с густыми поседевшими кружевными бакенбардами в половину щек.

— Знакомьтесь: секретарь Судебной палаты и председатель Окружного суда действительный статский советник Сергей Викторович Дьяченко, — представил Дмитрий Ефимович Воловцову человека с густыми бакенбардами. Присутствие председателя Окружного суда было весьма кстати. Иван Федорович пожал действительному статскому советнику руку и изложил обоим «их превосходительствам» цель своего визита.

— А вы всецело уверены в наличии самого события преступления? — выслушав судебного следователя, спросил тайный советник Рынкевич.

— Уверен, ваше превосходительство, — ответил Воловцов. — Я располагаю необходимыми данными для возбуждения следственного дела по отношению к подполковнику Коркии.

— Ну, коли так, не смею вам мешать, — заключил старший председатель Казанской Судебной палаты. — Разве что попрошу держать меня в курсе ваших дел, — добавил Рынкевич.

— Непременно, — пообещал Иван Федорович и попрощался с «их превосходительствами».

Когда он вышел из кабинета, Дмитрий Ефимович посмотрел на Сергея Викторовича и произнес:

— А мы-то как прохлопали этого подполковника? Ведь были же сигналы со стороны Казенной палаты…

Дьяченко на его выраженное им недоумение пожал плечами и раздумчиво промолвил:

— Ну вот, как-то прохлопали… А хваткий этот судебный следователь… Как его?

— Воловцов, — подсказал председателю Окружного суда тайный советник Рынкевич.

— Вот-вот, Воловцов, — закончил фразу Дьяченко, думая о чем-то своем.

* * *

Еще через час Иван Федорович возбудил следственное дело против товарища управляющего Казенным пороховым заводом подполковника Ираклия Георгиевича Коркии по статье триста восемьдесят третьей «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» в последней, четвертой их редакции от 1885 года. Статья эта как раз «определяла преступными действия должностного лица, которому вверены в том числе казенные денежные суммы, по их расходованию на собственные нужды, их присвоению или растрате». И обозначала серьезную меру ответственности за данное преступное деяние.

После того как следственное дело было возбуждено и Воловцов дал поручение полицейским надзирателям Громыхайло и Ступину задержать подполковника Коркию, он, глянув на вытянувшиеся лица полицейских, добавил:

— Лучше всего в собственной квартире. Нам вся эта шумиха без надобности. А потом приведите его в Казанское городское полицейское управление.

Задание для полицейских нижних чинов было непривычным. Шутка ли, задержать целого подполковника, а потом еще и спровадить под арест.

Однако приказы не обсуждаются. Оба полицейских надзирателя исполнили его точно и предельно аккуратно, ибо иначе поступать с господином, имеющим чин седьмого класса, было бы неуместно.

Правда, поначалу вышла загвоздка, — подполковник отказывался подчиняться, даже попытался выставить полицейских взашей, грозил спустить на них дворовых собак, грозил им увольнением, а когда Громыхайло взял его под локоток, чтобы вывести наконец из квартиры, Коркия попытался сопротивляться, что было его большой ошибкой. Но подобное с Громыхайло никогда не проходило. Не прошло и сейчас. Ферапонт Ильич просто схватил подполковника в охапку и вынес из квартиры. После чего Коркия как-то сразу сник и попросил разрешения одеться:

— Зима все-таки, — заявил он, хотя на дворе уже стоял март.

Одевшись, подполковник вышел уже самостоятельно и последовал вместе с полицейскими надзирателями — впереди шел Ступин, затем уныло плелся Коркия, за ним, высоко подняв подбородок, ступал Громыхайло — в полицейское управление, благо квартира подполковника находилась недалече. Ираклию Георгиевичу было стыдно вот так идти меж двух полицейских, поскольку прохожие, пусть и немногочисленные, догадывались, что полицейские надзиратели ведут арестованного. С другой стороны, не воруй и не присваивай казенных средств, на какой бы «хлебной» должности ни находился. И тогда никто не поведет тебя на глазах городских обывателей в полицейское управление на допрос…

В допросной комнате, куда привели крепко нашкодившего подполковника, уже находился судебный следователь Воловцов. Он представился подполковнику, предложил Ираклию Георгиевичу присесть напротив и начал задавать крайне неудобные для задержанного офицера вопросы. Судя по ним, судебный следователь, сидевший напротив Ираклия Георгиевича, знал все (или почти все) финансовые проделки с казенными деньгами товарища управляющего Казенным Пороховым заводом. И эти глубокие познания крайне удручали господина подполковника, делая его практически беззащитным перед взором и словами дотошного судебного следователя.

— У вас остаются два пути, — продолжал Иван Федорович голосом, исключающим для Коркии всяческие надежды на возможное снисхождение. — Либо вы возвращаете все незаконно присвоенные вами деньги и тем самым избегаете уголовного преследования, правда, из службы будете исключены без права восстановления, — добавил коллежский советник Воловцов. — Либо если не пожелаете или сочтете невозможным возврат похищенных вами денег, то получаете два года тюрьмы и ссылку в Тобольскую губернию на срок, который установит суд. Так гласит статья триста восемьдесят третья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».

— Да где ж я столько денег возьму? — в отчаянии воздел к потолку руки подполковник Коркия.

— А какую сумму вы имеете в виду? — поинтересовался Иван Федорович как бы мимоходом.

— Ну… где-то около сорока тысяч, — ответил товарищ управляющего Казенным пороховым заводом и уверенно посмотрел на Воловцова.

— По моим подсчетам, и это доказывается документально, вами израсходовано, скажем так, не по назначению более ста семидесяти тысяч рублей. На самом деле, — голос судебного следователя посуровел и сделался будто металлическим, — сумма самовольно присвоенных и растраченных вами денег намного больше. Убитый помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков просто не успел довести дело до конца…

Сказав это, Воловцов буквально впился взором в лицо подполковника, и от глаз Ивана Федоровича не ускользнуло, что, когда он говорил последнюю фразу, по лицу Ираклия Георгиевича пробежала тень.

— И соглашусь, такую сумму отдать вам будет трудновато, а скорее практически невозможно, — закончил коллежский советник Воловцов.

— И что же мне теперь делать? — с надеждой посмотрел на Ивана Федоровича подполковник Коркия.

— У вас имеется только один выход, — опять с густыми металлическими нотками в голосе произнес судебный следователь. — Только один, — повторил он.

— Какой же? — быстро взглянул на Воловцова товарищ управляющего Пороховым заводом. И его взгляд без всякой натяжки можно было бы назвать умоляющим.

— Согласно статье триста восемьдесят третьей «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», — начал судебный следователь, — если расхититель денежных средств не возвращает их после открытия злоупотребления, то, помимо лишения всех прав и преимуществ, он приговаривается «к ссылке в Томскую или Тобольскую губернии с заключением от одного года до двух лет…». Не приходилось вам интересоваться этой статьей данного закона? — с большим любопытством глянул на поникшего подполковника коллежский советник Воловцов.

— Н-нет, — пролепетал некогда бравый и самоуверенный расхититель казенных денежных сумм.

— Вот и напрасно, — заметил Иван Федорович. — Иногда бывает полезно знать наши российские законы… А там, глядишь, и неприятностей удалось бы избежать. Так вот, то же «Уложение о наказаниях» допускает смягчение наказания, «если сообщенные преступником сведения способствовали раскрытию другого „злого умысла“». Понимаете, о чем я говорю? — в упор посмотрел на Ираклия Георгиевича Воловцов.

— Не понимаю, — явно неискренне ответил подполковник Коркия.

— Я об убийстве коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, служащего Казенной палаты, — пояснил Иван Федорович, решив, что настало время пойти ва-банк.

Риск был велик, ведь никаких доказательств о причастности подполковника Коркии к убийству помощника асессора Губернской казенной палаты Кержакова у Воловцова не имелось. Нельзя было исключить того, что Коркия после такого обвиняющего заявления со стороны судебного следователя закроется и вообще откажется отвечать на любые вопросы. Тогда работу с ним придется выстраивать сызнова — камешек за камешком. Совсем не гарантировано, что вторая попытка окажется более удачной, нежели первая.

Следователь не только тот человек, который возбуждает следственное дело, он обязан еще разбираться в психологии и в душевных метаниях арестованного. По его внешности, в особенности по его лицу, должен судить о внутренних качествах человека, делать заключение о его характере. По мимике, взглядам, жестам, движениям подозреваемого точно определять внутреннее состояние допрашиваемого и правильно пользоваться этим.

И вот теперь в обороне Коркии Иван Федорович заприметил трещину. Брови у арестованного приподняты и сведены вместе, на лбу проступила легкая испарина, тело безвольно оперлось о спинку стула, да и взгляд подкачал — устремлен в никуда, как если бы он не видел ничего! Ни вовне, ни внутри себя. «Вот ты и попался! — подумал Воловцов. — Боишься последствий, братец. Осталось только надавить на тебя самую малость, чтобы разодрать тебя до душевного разлома. А там выведать про убийство Кержакова все, что ты знаешь об этом».

— Так вот, — завершив возникшую паузу, промолвил Иван Федорович, — если вы скажете, кому вы поручили… — тут Воловцов замялся, подбирая подходящее слово, — ликвидировать Кержакова, как человека, несущего для вас опасность разоблачения, и поспособствуете тем самым его поимке, я, в свою очередь, закрою глаза на факт вашего соучастия в убийстве. Ведь вы добровольно, безо всякого принуждения и угроз сознаетесь в этом. И я буду непременно ходатайствовать перед судом, чтобы он в своем вердикте ограничился увольнением вас со службы и ссылкой, скажем, в Вологду на один год. Как вам мое предложение? — придав голосу и взгляду доброжелательность, изрек судебный следователь по особо важным делам.

— А Кержаков — это кто? — не очень убедительно изобразил на лице удивление подполковник Коркия.

— Это тот самый известный вам человек, который собрал на вас компрометирующий материал и готов был дать ему ход… — на какой-то момент засомневался в своих способностях физиогномиста и знатока человеческих душ Иван Федорович.

— Не знаю такого, — безапелляционно (на первый взгляд) заявил Ираклий Георгиевич.

— Хорошо, — безо всякого намека на какую-либо эмоцию, констатировал коллежский советник Воловцов. — Тогда — и это я вам обещаю — я найду основания для привлечения вас как зачинщика и организатора предумышленного убийства к уголовной ответственности в виде пожизненных каторжных работ согласно статье тысяча четыреста пятьдесят четвертой «Уложения о наказаниях». Верите?

Коркия понуро молчал.

— Я спрашиваю, вы верите? — жестко повторил вопрос судебный следователь по особо важным делам.

Ираклий Георгиевич поднял голову, посмотрел на Воловцова и тихо промолвил:

— Я находился в отчаянии, когда узнал, что у этого Кержакова имеются компрометирующие меня документы. Я не знал, что мне делать, как поправить создавшееся положение, грозившее мне большими неприятностями, которые, как мне казалось, уже невозможно избежать…

— То есть вы хотите сказать, что находились в сильном душевном волнении, — изрек Иван Федорович раздумчиво и, немного помолчав, добавил: — Что ж, я вполне допускаю подобное.

— Я говорю правду, все было именно так. Ну и совершил непоправимую глупость…

Кажется, Ираклий Георгиевич был искренен. Или так сильно хотел казаться таковым, что у него получилось.

— Вы не глупость совершили, а преступление, — не пожелал сводить всего лишь к глупой ошибке то, что совершил подполковник Коркия, Воловцев. — По вашей вине погиб человек.

— Но я был в отчаянии…

— Впрочем, — продолжал Иван Воловцов играть роль всемогущего чиновника, способного помочь подполковнику Коркии (первейшая задача оставалась прежней — получить информацию о человеке, исполнившем заказ Коркия), — нахождение в сильном душевном волнении при совершении противузаконных деяний является смягчающим обстоятельством. — Он немного помолчал, следя за реакцией собеседника. — А как вы нашли человека, готового совершить убийство?

— Так это не я нашел, — ошарашил Воловцова своим ответом Ираклий Георгиевич. — Это меня нашли…

— Во как? И каким же образом? — Иван Федорович и правда был не готов к такому повороту событий.

— А вот так, — покосился на судебного следователя подполковник Коркия. — Подошел ко мне в конце прошлого года незнакомый молодой человек в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра и сказал, что в курсе того, что мне грозят неприятности. И добавил, что неприятностей, нависших надо мной, при определенных обстоятельствах можно избежать. Я сказал, что у меня все хорошо, неприятностей нет и быть не может, на что господин в бобровой шубе рассмеялся и заявил, что помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков отнюдь так не думает. И я понял, что человек этот откуда-то все про меня знает, а потому весьма опасен. И лучше мне его выслушать, нежели послать туда, куда Макар телят не гонял.

— Где он к вам подошел, когда? — воспользовался паузой в разговоре Иван Федорович.

Коркия немного подумал, потом твердо произнес:

— Это случилось в пятницу восемнадцатого декабря прошлого года.

— А третьего января нынешнего года Кержакова уже убили, — скорее для себя, вслух заметил Воловцов.

— Что вы говорите? — не расслышал Ираклий Георгиевич.

— Ничего. Это я так, про себя… — пробурчал Иван Федорович. — Где этот человек к вам подошел?

— На площади у Порохового завода, — последовал ответ, в правдивости которого у Ивана Федоровича не было никаких оснований сомневаться.

— Вас кто-нибудь видел? — задал очень важный вопрос судебный следователь Воловцов.

— Не думаю, — не сразу ответил Ираклий Георгиевич.

— А вы подумайте, — предложил Иван Федорович. И добавил: — Я вас не тороплю…

Ираклий Георгиевич принял предложение судебного следователя по особо важным делам буквально и задумался, явно что-то припоминая. Наконец поднял взгляд на Воловцова:

— Возможно, нас мог видеть директор конно-действующей фабрики по вымочке порохов, существующей при заводе, Алексей Илларионович Угрюмый, — как-то не очень уверенно произнес Коркия, продолжая смотреть на Ивана Федоровича.

— Как вы говорите? — переспросил судебный следователь Воловцов, достав записную памятную книжицу.

— Директор фабрики по вымочке порохов Алексей Илларионович Угрюмый, — повторил подследственный Коркия.

Имя, отчество и фамилию директора фабрики Иван Федорович записал в памятную книжку, после чего задал новый вопрос:

— А как он выглядел?

— Кто? — не сразу понял, кого имеет в виду судебный следователь. — Угрюмый?

— Нет, — внутренне упрекнул себя Воловцов за то, что не очень понятно для допрашиваемого задал вопрос. — Человек, предложивший вам помощь. Тот самый, в бобровой шубе, — уточнил Иван Федорович. Ведь совершенно же понятно, что господин Угрюмый не мог выглядеть никак иначе, как угрюмо…

— Ну, что, — как школьник закатил глаза Ираклий Георгиевич. — Росту он среднего… Кажется, рыжеват.

— Кажется или действительно рыжеват? — переспросил Воловцов.

— Рыжеват, — подумав, ответил подполковник Коркия.

— Что еще можете сказать?

— Да ничего, — пожал плечами Ираклий Георгиевич.

— Лицо у него какое? — задал очередной вопрос Иван Федорович.

— Да обычное лицо: глаза, нос, рот, — не припомнив ничего особенного, произнес Коркия.

— Нос, к примеру, прямой, с горбинкой? — с легким раздражением спросил Воловцов.

— Не приметил я, — последовал ответ.

— А какие-нибудь особые приметы у него имелись? — продолжал допытываться судебный следователь в надежде на то, что этот Коркия сообщит ему что-нибудь, за что можно будет зацепиться.

— Это какие? — глянул на судебного следователя Ираклий Георгиевич. — Родинки, родимые пятна?

— Именно так, — подтвердил Иван Федорович.

— Нет. Ничего такого я не приметил, — пожал плечами подполковник Коркия.

— Ну, может, у него что-то примечательное имелось? — уже без всякой надежды в голосе спросил судебный следователь. — Заикался, хромал, глазом косил?

— Да нет, все с ним нормально, как у всех, — снова посмотрел на Воловцова Ираклий Георгиевич.

Оба помолчали, думая каждый о своем. О чем размышлял судебный следователь Воловцов, Ираклий Георгиевич не ведал. Не до того ему было, в себе бы разобраться, тем более делать этого он был не обучен. А вот о чем думал товарищ управляющего Казанским Пороховым заводом Коркия, Иван Федорович догадывался. А думал он, как бы принизить свою вину в убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова. Да так, чтобы сидящий против него судебный следователь ему поверил…

Воловцов в своих раздумьях оказался прав. Затянувшееся молчание прервал Ираклий Георгиевич, заявив, что, воспользовавшись шаткостью положения и ослабленной в связи с этим волею, его попросту подтолкнули, чтобы он согласился на ликвидацию Кержакова. Сказав это, Коркия посмотрел на судебного следователя, ища если не сочувствия, то понимания и поддержки. Но, увы, ничего подобного он в Иване Федоровиче не нашел. Воловцов оставался непроницаем и спокоен, и взор его ничего не выражал, кроме холодности и безучастности.

— Откуда этот человек в бобровой шубе, среднего роста и без особых примет узнал про ваши неприятности? — сухо спросил Воловцов.

— Я не знаю, — выразительно посмотрел на Ивана Федоровича подполковник Коркия и повторил уже говоренное: — Он сказал, что знает про мои неприятности и может помочь мне их избежать. — После этой фразы судебный следователь Воловцов услышал и кое-что новенькое, на что стоило обратить внимание. — За свои услуги он попросил пятьсот рублей. Я спросил его: «Вы лично будете решать мою проблему?» Он ответил, что нет. Он только посредник. После чего я подумал, что это какой-то проходимец и его интерес только в том, чтобы надуть меня на пять сотен. И я потребовал встречи с человеком, который непосредственно будет заниматься… улаживанием моей проблемы. Человек, оказывающий посреднические услуги, немного подумал и согласился…

Было заметно, что подполковник Коркия чертовски устал и желал только одного — чтобы его оставили в покое. Но именно в таком состоянии подозреваемый допускает ошибки и расположен к откровению. Нельзя было упускать удобного случая, и Воловцев задал очередной вопрос, внимательно наблюдая за его мимикой:

— Ваша встреча случилась?

— Да, на следующий день, вечером, — ответил Коркия.

— Где произошла встреча?

— Как и было уговорено, на Сенной площади.

— А точнее?

— Это на улице Московской, у здания доходного дома Юнусовых. Вернее, в арке дома.

— Расскажите поподробнее об этой встрече, — в приказном тоне произнес судебный следователь Воловцов, продолжая холодно взирать на подполковника.

— Говорить особо-то и нечего, — неохотно изрек Ираклий Георгиевич. — Мы с человеком в бобровой шубе встретились на площади, и он предложил пройти в арку дома. Прошли. Там стоял человек, но лица его видно не было, — он находился в глубокой тени. Я даже не могу сказать, во что он был одет и какого он был телосложения.

— А голос… голос вы его слышали? — с надеждой промолвил Иван Федорович.

— Да, слышал, — ответил арестованный Коркия. — Он назвал цену решения моей проблемы.

— И сколько же? — быстро спросил судебный следователь.

— Пять тысяч. После того как все будет закончено, — добавил Ираклий Георгиевич.

— Какой у него был голос? — вопрос этот был для допрашиваемого ожидаем, поэтому он без раздумий ответил:

— Нормальный мужской голос. Не писклявый, не бас. Ну, вот такой же, как у вас, — посмотрел на Ивана Федоровича Ираклий Коркия.

— Стало быть, он не заикался? Не картавил? Не шепелявил? — продолжал допытываться судебный следователь в надежде, чтобы хоть что-то выудить у допрашиваемого о загадочном стрелке.

— Нет.

— Говорил без акцента?

— Да.

— Что — да?

— Он говорил без акцента, — промолвил подполковник.

— А когда вы разошлись, вы не заметили, он не хромал? — пытался найти хоть какую-то зацепку Иван Федорович.

— Не хромал, — неуверенно ответил Ираклий Георгиевич. И добавил: — Кажется…

— Кажется или… — раздраженно произнес Иван Федорович.

— Не хромал, — выдохнул Коркия устало. — Точно!

— Тот человек, в тени, он был высокий, низкий, худой, толстый? Вспомните! Напрягитесь! — настаивал следователь Воловцов.

— Чуть выше среднего роста, — изрек Коркия. — Он не был ни худым, ни толстым. Мне он показался обыкновенным, а вот точно определить, толстый ли он, худой ли, еще какой-нибудь, не представлялось возможным, — добавил он.

— Ясно, — невесело буркнул коллежский советник Воловцов, понимая, что на стрелка-снайпера у него ничего нет. Дело не продвинулось даже на шаг. И задал последний вопрос: — Когда все было закончено, вы рассчитались?

— Конечно. Иначе бы тот человек из тени убил бы и меня, в чем я ничуть не сомневаюсь. Он хоть и стоял от меня далече, и лица я его не видел, но от него веяло такой опасностью, что у меня промеж лопаток мурашки побежали… — Ираклий Георгиевич немного помолчал и, вздохнув, продолжил: — За деньгами пришел тот, в бобровой шубе, и я передал ему пять тысяч. На сей раз нас действительно никто видеть не мог… — Коркия немного помолчал, после чего с мольбою в голосе и во взгляде произнес: — А вы точно исполните, что мне обещали?

На что судебный следователь Воловцов, посмотрев на Коркию, сквозь зубы произнес:

— Я свое слово держу, любезный…

Итак, следствие возвращается в самое начало. Долгий и обстоятельный допрос товарища управляющего Казенным Пороховым заводом подполковника Коркии ожидаемых результатов не принес. Хотя в лице молодого господина в бобровой шубе, выступающего в роли посредника, появилась тонюсенькая, но ниточка. Она может либо порваться, либо привести к стрелку.

Следовало опросить директора заводской конно-действующей фабрики по вымочке порохов Алексея Илларионовича Угрюмого, который, по показаниям полковника Коркии, вполне мог видеть этого господина.

Что ж, побеседовать с ним определенно стоило…