Алексей Илларионович Угрюмый вполне оправдывал свою фамилию. Похоже, правы были древние китайцы, шумеры и парочка российских философов-исследователей конца девятнадцатого века, полагавшие, что имя и фамилия в какой-то мере предопределяют черты личности человека, его характер и, как следствие, его судьбу.
Алексей Илларионович был человеком спокойным и уравновешенным. И даже будучи студентом Промышленного училища, не уподоблялся прочим студентам: не пил вино полными стаканами в винном подвальчике неподалеку от Воскресенской церкви (весьма популярное местечко среди студентов всех вузов), не дебоширил, будучи подшофе, и не являлся частым клиентом Первой полицейской части. Даже не посещал дешевые дома терпимости в Мокрой слободе, где за два пятиалтынных и даже за двугривенный можно было получить разовое телесное удовлетворение.
С лица Алексея Угрюмого почти никогда не сходило пасмурное выражение. И даже когда он улыбался, что случалось нечасто, глаза его сохраняли какое-то безотрадное выражение. Как будто жизнь приносила ему нескончаемые беды и страдания. Так что это не случайно, что к началу двадцатого века все фабрики и технические мастерские Казенного порохового завода получили механические двигатели, а его фабрика по вымочке порохов так и продолжала оставаться — единственная на всем заводе — на конной тяге. Выходило, что радоваться Алексею Илларионовичу и правда особенно было нечему.
Когда к Угрюмому на квартиру в один из мартовских вечеров заявился судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов (именно так он и представился по всей форме), Алексей Илларионович удивления своего никак не выказал. Не удивился он и даже тогда, когда незваный гость в форменной шинели из мериносовой шерсти заявил, что он, Алексей Илларионович Угрюмый, является свидетелем по делу об убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова.
Насупленно глянув на вошедшего, Алексей Иллиарионович лишь только молвил:
— А не смущает ли вас, что я этого Ефима Феоктистовича Кержакова не знаю? И вообще услышал о нем впервые только от вас. А уже являюсь свидетелем по уголовному делу. Как это понимать?
— Я вижу, Алексей Илларионович, вы не очень рады моему визиту? — заметил Иван Федорович, оглядывая скорбную фигуру директора фабрики по вымочке порохов, работающей на конной тяге, — и это в двадцатом-то веке!
— Ну что вы, — с едва уловимой ноткой вежливости произнес господин Угрюмый. — Сугубо вы здесь ни при чем. Просто ко мне мало кто заходит. Да и я, честно признаться, нежданных визитеров не шибко жалую. Ведь ничего доброго от таковых ожидать и не приходится.
— Простите великодушно, — едва не шаркнул ножкой (выражая таким образом иронию, разумеется) судебный следователь. — Я к вам совсем ненадолго. Просто задам вам несколько вопросов и уйду… Возможно, что больше вы меня никогда и не увидите.
— Хорошо, задавайте, — великодушно разрешил Алексей Илларионович и уставился унылым взором на незваного гостя.
— Припомните, пожалуйста, декабрь прошлого года, — попросил Воловцов. — Припомнили?
— На память покуда не жалуюсь, — таков был ответ господина Угрюмого.
— А теперь вспомните, будьте уж так любезны, вечер пятницы восемнадцатого декабря прошлого года, — вкрадчиво промолвил Иван Федорович и внимательно посмотрел на собеседника.
— Вспомнил, и что? Дрянь была погода! Ветер и снег.
— Вы видели в упомянутый вечер на площади Порохового завода товарища управляющего подполковника Коркию, беседующего с неким господином в бобровой шубе?
— Ах, вот вы о чем. Да, видел, — прозвучал равнодушный ответ, заставивший судебного следователя насторожиться и сделаться предельно внимательным к ответам собеседника.
— Сможете описать того господина в бобровой шубе? — задал новый вопрос судебный следователь Воловцов.
— Среднего росточка, — припоминая, начал отвечать на вопрос незваного гостя Алексей Илларионович. — Молодой. Телосложение у него обыкновенное: он не худой и не толстый. Волосом рыжеват, но не так, чтобы сильно ярко. Широкоскул…
— Как вы сказали? — заинтересованно переспросил Угрюмого Иван Федорович, услышав новую информацию.
— Широкоскул, — повторил Алексей Илларионович. И добавил, поясняя: — Скулы у него широкие, но приятность лица не портят.
— А лицо, стало быть, приятное? — задал уточняющий вопрос Воловцов.
— Да, он весьма симпатичный малый, — кивнул Угрюмый. — Такие должны нравиться барышням.
— Это все, что вы смогли разглядеть? Может, еще что-то вспомните?
— Вспомню, — последовал ответ. — Еще у него нос с горбинкой. Легкой такой, не бросающейся в глаза…
После этого Алексей Илларионович замолчал и выжидающе уставился на Ивана Федоровича.
— Это все? — спросил Воловцов.
— Все, — уверенно ответил Угрюмый.
— А раньше, до его встречи с подполковником Коркией, вы этого господина не встречали? — задал обязательный вопрос судебный следователь.
— Нет, раньше не видел, — изрек хозяин квартиры, и лицо его по-прежнему оставалось непроницаемо-хмурым.
— Благодарю и извините за беспокойство, — промолвил Иван Федорович и направился к выходу.
— Я видел того господина после… — негромко произнес Алексей Илларионович уже в спину удаляющемуся Воловцову.
— Где, когда? — резко обернулся судебный следователь и устремил острый взор в желтовато-хмурое лицо Угрюмого. Если бы сейчас кто-нибудь наблюдал его со стороны, желательно из охотничьей братии, то непременно сравнил бы его с легавой, каким-нибудь сеттер-гордоном, сделавшим стойку на пернатую дичь…
— Я видел его на прошлой неделе выходящим из подъезда меблированных комнат под названием «Волга», что на Малой Лядской неподалеку от пересечения с улицей Пушкина, — изрек Алексей Илларионович.
— Он что, тамошний постоялец? — скорее самому себе задал вопрос Иван Федорович.
— Не могу знать. Может, постоялец, а может, и нет. Мне-то оно без надобности, — несколько удивленно глянул на вечернего гостя директор последней на Пороховом заводе фабрики на конной тяге. И правда, откуда ему, постороннему для господина в бобровой шубе человеку, знать, постоялец ли он меблированных нумеров «Волга» или так, в гости к кому-нибудь заходил чайку попить?
— Еще что можете сказать? — совершенно иными глазами глянул на хозяина квартиры судебный следователь Воловцов. Теперь господин Угрюмый перестал казаться ему букой и весьма неприятным человеком, иметь знакомство с которым скорее наказание, нежели приятность. Напротив, Алексей Илларионович сделался для Ивана Федоровича весьма симпатичным господином, с которым, как оказалось, приятно вести беседу. И кто бы мог подумать, что человек с таким неприветливым взглядом окажется таким внимательным.
— Больше ничего, — ответил «весьма симпатичный господин».
Воловцов с благодарностью посмотрел на Алексея Угрюмого и искренне произнес:
— Спасибо вам, Алексей Илларионович. Вы очень помогли расследованию.
— Рад бы помочь, — буркнул в ответ Алексей Илларионович, и его сумрачно-печальное лицо слегка посветлело. — Он еще шляпу носит с широкой репсовой лентой коричневого цвета с бантом на тулье, — добавил он.
«Ему бы полицейским надзирателем служить с его-то памятью на лица или сыскным агентом, — подумалось коллежскому советнику Воловцову. — Цены бы ему не было…»
Дождавшись в Городовом полицейском управлении надзирателя Громыхайло и прихватив его с собой, Иван Федорович, взяв извозчика, направился к меблирашкам на Малой Лядской. Проехав до конца улицы Воскресенской, свернули в Клинический переулок и, проехав по нему три квартала, повернули на улицу Пушкина. Здесь, поднявшись в гору, повернули на Малую Лядскую и, проехав длинный двухэтажный дом и флигелек в три этажа, остановились у третьего, на крыше которого, венчая четвертый этаж, красовалась видимая со стороны улицы Пушкина надпись крупными, без малого саженными буквами:
МЕБЛИРОВАННЫЯ КОМНАТЫ ВОЛГА
Четырехэтажное здание было построено в самом конце девятнадцатого века купцом и промышленником Леонтием Владимировичем Кекиным как доходный дом специально под гостиничные нумера. Причем с электрическим освещением, водяным отоплением и подъемными машинами «лифт». Нумера люкс имели еще, помимо нескольких комнат и кухни, ванные комнаты, стоимость за проживания составляла двенадцать целковых за месяц. Самый же дешевый нумер стоил четыре с половиной рубля. Словом, человек в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра с репсовой лентой коричневого цвета был не лишен удовольствия проживать с максимальным комфортом и имел для этого средства.
Дойдя до дверей меблированных комнат, Иван Федорович неожиданно размечтался: «Эх, как было бы славно взять этого широкоскулого симпатягу в бобровой шубе прямо сейчас! Дескать, господин хороший, будьте так добры, последуйте с нами!»
«Это куда? — возмутится он. — Не имеете права!»
«Еще как имеем!» — произнесет он, будучи должностным лицом, занимающимся предварительным следствием по уголовным делам. После этих слов полицейский надзиратель Громыхайло схватит подозреваемого, пытающегося сопротивляться, в охапку, свяжет руки приготовленной загодя веревкой и посадит в дожидающийся их возок. Поедут они уже втроем обратно на Воскресенскую улицу, чтобы потом основательно засесть в допросной комнате Полицейского управления и узнать у этого господина, любителя бобровых шуб, о его делах со стрелком-снайпером.
Очевидность оказалась куда горше, чем можно было предполагать.
Когда судебный следователь Воловцов зашел в холл меблирашек и поинтересовался у служащего, числится ли в постояльцах человек с широкими скулами, носом с легкой горбинкой, носящий бобровую шубу и шляпу из мягкого фетра, служащий, осознавая, кто перед ним, с нотками угодливости молвил:
— Так оне съехали вчера.
— Как съехали? — едва не воскликнул Иван Федорович. — Куда съехали?
— Съехали оне, как обычно все съезжают: наняли извозчика, погрузили вещички, сели сами и отбыли. А прежде полтину дали.
— Куда?!
— А вот куда, не сказали-с, — покосился на судебного следователя служащий меблирашек, — нам неведомо.
— Журнал, где вы регистрируете приезжающих, у вас имеется? — начальническим тоном спросил Воловцов, глянув на Громыхайло, который, похоже, тоже приуныл из-за того, что не приведется никого хватать в охапку и вязать…
— А то как же, — ответил служащий меблированных комнат. — Заведение у нас серьезное, к порядку привычные.
— Принесите.
Служащий глянул на полицейского надзирателя Громыхайло, лицо которого сделалось мрачнее тучи, и быстро исполнил приказание строгого господина.
— Где вы его записали? — получив журнал в руки, промолвил судебный следователь.
— А вот. — Пролистав несколько листков в журнале, служащий ткнул пальцем в нужную запись о прибытии гостя. — Зовут господина, которым вы интересуетесь, Костиков Борис Самсонович. Коммивояжер. Прибыл в наш город третьего декабря прошлого года.
— А откуда прибыл? — поинтересовался судебный следователь Воловцов. — Такие записи вы ведете?
— Разумеется. У нас заведение солидное. Вот, видите. — Служитель провел пальцем по одной из строк в журнале для приезжих. — Интересующий вас господин прибыл из Нижнего Новгорода.
«Прибыл из Нижнего… — призадумался Иван Федорович. — Ферапонт Громыхайло, когда рассказывал о своем товарище из Нижнего Новгорода, с каковым встречался в Казани, говорил, что из винтовки Витворта, что использует стрелок-снайпер, именно в Нижнем убили четырех человек. Потом либо его в Нижнем Новгороде спугнули как-то, либо позвали в Казань на подобные дела. То же самое сказывали страннику Степану и ветхозаветные заволжские старцы. Дескать, посланник антихристов сначала в Нижнем Новгороде православных граждан убивал, а теперь вот в Казань перебрался дела свои черные вершить. А этот скуластый у стрелка — помощник его. Вернее, посредник между ним и желающими кого-то лишить жизни. Сам же стрелок осторожен и лица своего никому не показывает. Отловить его возможно через этого самого широкоскулого симпатягу-посредника. А у того, скорее всего, имя-фамилия ненастоящие, да и наружность не особо запоминающаяся, особые приметы отсутствуют! Хотя господин Угрюмый и сообщил о нем кое-что любопытное. Но это совершенно не означает, что следует отказаться от поисков посредника, наоборот, нужно их расширить! Следует составить полный словесный портрет широкоскулого, размножить его и раздать городовым. Пусть смотрят в оба…»
Искать посредника стрелка-снайпера, конечно, надлежало неотложно. А еще следовало заниматься убийством штабс-капитана Алябьева и попытаться найти доказательства причастности братьев Подоконниковых к убийству купца Вязникова. Потому как именно они более остальных заинтересованы в устранении Вязникова, надумавшего построить современную вальцовую мельницу на паровой тяге. Вот таковыми были первейшие задачи, что поставил перед собой и обоими полицейскими надзирателями судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов.