Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло ходил по кабакам Пороховой слободы. Заводил знакомства среди цеховых и служащих Порохового завода — а большинство работающих на нем как раз и проживали в Пороховой слободе, — по крохам добывая в трезвых, но чаще в пьяных разговорах нужную для коллежского советника Воловцова информацию. Иван Федорович пока что его не торопил: понимал, что порученная ему задача требует немало времени, — за один день ее не решить. Если по-серьезному, так даже недели будет маловато.

Ступин тоже не терял времени даром. Кое-какой материал он про братьев Подоконниковых уже собрал. Да и про папашу ихнего, Ивана Петровича, кое-что наскреб в анналах семьи Подоконниковых. Полицейскому надзирателю Ступину удалось даже разговорить свияжских старообрядцев (прослывших неразговорчивыми людьми, тем более с чужаками), помнящих Ивана и его сыновей. Один из них даже припомнил историю про курицу Подоконниковых и бездомного пса Игнашку…

— Так вот, когда этот Игнашка, донельзя изголодавшийся, у всех на глазах задрал курицу Подоконниковых, — начал свое повествование Ступин, когда в очередной раз встретился с Иваном Воловцовым. — Старший из братьев, Михаил, малец еще совсем тогда, поймал пса, взял его за задние лапы и что было силы хрястнул без всякого сожаления башкой о фонарный столб, — продолжил доклад Георгий Иванович. — Пес каким-то чудом вырвался, после этого стал, дико скуля, безостановочно бегать кругами вокруг столба — такая, верно, агония у него приключилась, — покуда не остановился и тотчас издох. Почему бы этому живодеру Михаилу не подговорить нашего стрелка-снайпера (Ступин уже знал от своего шефа, как и из какого оружия тот изничтожает своих жертв) выследить да и убить купца Вязникова? За деньги, конечно…

— Это тот Михаил Подоконников, что заседает в гласных городской думы и является членом Губернского попечительства детских приютов? — приподнял в удивлении одну бровь судебный следователь Воловцов. Потому как убиение животного таким жестоким способом и забота о детях-сиротах не особо вязались между собой.

Впрочем, в знакомцах Ивана Федоровича был некто помещик Лиодор Крачковский. Слуг своих за малейшую провинность он сек розгами до полусмерти. Когда ему за жестокость попеняли (а по поводу избиений к нему сам исправник приезжал с вопросами неоднократно), то битие слуг Крачковский не отрицал, однако делал упор на то, что слуги эти — его, а стало быть, он ими как хочет, так и распоряжается. «Так ведь они тоже человеки», — пытался вразумить помещика исправник. «Человеки, — легко соглашался землевладелец. — Да только мои…» Одного своего слугу, как сказывали, шибко провинившегося, засек до смерти, правда, доказать ничего нельзя было: слуги его про избиения помалкивали и барина своего не выдавали. Так этот же самый Лиодор Крачковский, когда в соседнем селе пожар случился, самолично спас из горящей избы двух крестьянских ребятишек трех и шести лет. Никто в полыхающую избу и соваться не пробовал — уж больно шибко она горела, — а он посмел…

— Он самый и есть, — охотно подтвердил Ступин.

— Тогда ты этим Михаилом Подоконниковым поплотнее займись, — заключил Иван Федорович и, заметив, что Ступин хочет еще что-то сказать, поторопил его: — У тебя еще что-то есть?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — по-военному ответил полицейский надзиратель.

— Я тебя слушаю…

— Да вот, тут к нам в часть одного занятного мужичка привели. Так он вроде как знает кое-что про убивца-стрелка нашего, — выпалил Георгий Иванович.

— А где его взяли? — поинтересовался судебный следователь.

— На Центральном рынке, — ответил Ступин. И добавил: — Речи он крамольные вел…

— Про свободу, равенство и братство, что ли? — покосился на Георгия Ивановича Воловцов.

— Вовсе нет, — последовал ответ. — Про пришествие антихристово. Будто бы этот антихрист кое-кого из своих слуг и приспешников к нам уже заслал, да и сам следом собирается.

— Вот как? — поднял бровь Иван Федорович. — Крайне любопытная, конечно, информация. Теперь буду знать. Только при чем тут наш убивец-стрелок?

— А вы далее послушайте, что он говорит, — не собирался отступать полицейский надзиратель. — Дескать, антихрист уже близко совсем, вот-вот на Россию нагрянет. И цель у него — всех лучших людей извести и отчизну нашу в крови и испражнениях человечьих потопить. Сам же антихрист плешив, с козлиной бородкой и картавит. И приспешники у него такие же: с козлиными бородами, в очочках и коленками назад…

— И откуда он про это прознал? — с явным недоверием спросил Иван Федорович.

— А ему старцы заволжские сказывали, — ответил Ступин. — И еще сказывали, — прибавил он, — что посланник антихристов уже в деле: православных одного за другим изводит.

— И каким образом изводит? — посмотрел на Ступина Воловцов.

— А так: убивает. Задание у него такое. Год назад он в Нижнем Новгороде орудовал, а теперь вот в Казань перебрался. Наш-то стрелок в точности из Нижнего к нам в Казань человеков убивать приехал…

Сказав это, Георгий Иванович, в свою очередь, выразительно посмотрел на Воловцова. Иван Федорович взгляд полицейского пристава хорошо понял: Громыхайло ведь говорил, что в Нижнем Новгороде точно такими же, как в Казани, пулями, удлиненными и шестигранными в донце, выпущенными из винтовки Витворта, убили в девятьсот третьем году четверых уважаемых граждан. Причем с далекого расстояния. Нет никакого сомнения, что и винтовка та же самая, и стрелок-снайпер тот же, что ныне убил в городе уже троих. Не про него ли — «посланника антихристова» — говорил тот занятный мужичок, коего заарканили на Центральном рынке?

— Впрочем, допросить задержанного можно. Помехой уж точно не будет! Может, он и в самом деле что-то знает о неизвестном снайпере, — подумав, ответил Иван Федорович. — А как с тем мужичком увидеться?

— Так он у нас в первой части в одиночной камере сидит. Недалеко совсем. К вам его привезти? — Ступин уже был готов доставить занятного мужичка Воловцову прямо в гостиничный нумер.

— Зачем? — пожал плечами судебный следователь. — Сбежит еще! — Хмыкнув, добавил: — Или антихрист ему как-то поможет. Сами дотопаем…

* * *

Идти и правда было всего ничего: подняться в горку на кремлевский холм и пройти по улице Воскресенской ближе к ее концу. Пристав первой полицейской части встретил коллежского советника Воловцова без излишнего угодничества, чего как раз и не любил Иван Федорович как по отношению к себе, так и к вышестоящему начальству. К тому же угодничество подчиненных умаляет их настоящее рвение к службе. Служба же без должного рвения качественно полноценной не является…

Когда по просьбе Воловцова привели из камеры «занятного» мужичка, то провели его в допросную комнату, куда несколькими минутами позже прошел и Иван Федорович. Попросив оставить его с мужичком наедине, судебный следователь Воловцов сначала пригласил его присесть, затем внимательно оглядел его.

Задержанный мужичок был небольшого росточка и одет как хожалый[27] странник: длинная пестрядинная рубаха ниже колен, такие же порты с заплатками на коленках. Поверх рубахи надета поддевка, тоже донельзя заношенная; на ногах носки из серой шерсти и ботинки из свиной кожи с подбитой подошвой. На голове — белая валеная шапчонка, что носят крестьяне «как в ведро», так и в непогодь, рваная и грязная. Лицо заветренное, с глубокими, будто вырезанными стальным резцом, морщинами; длинная седая борода, наверняка ни в текущем, ни в прошлом году не стриженная. Годов мужику под сорок. А может, и под пятьдесят — у таковых, как доставленный в допросную экземпляр, трудно определить верный возраст. И серые пытливые глаза на смуглом лице, смотрящие изучающе и очень внимательно. Казалось, смотрит этот непростой мужичок на тебя и знает про тебя то, что ты сам о себе не ведаешь или прячешь так глубоко в душе, что и самому не достать… У странника, вероятно, имелись еще длинная черемуховая палка (как хожалым и положено) и котомка с краюхой хлеба и парой луковиц. Котомка и палка наверняка остались в камере в ожидании своего хозяина. Словом, занятный был мужичок. Из тех, что шастают по Руси тысячами, то ли кущ райских ища, то ли потому, что где-то внутри живет маленький беспокойный хомяк.

— Вы позволите поинтересоваться, кто вы? — произнес Воловцов, когда присел напротив него.

— Я-то? — переспросил занятный мужичок.

— Вы.

— Человек божий, обшит кожей.

— А имя у божьего человека имеется?

— А как же иначе-то, Степаном кличут, — последовал ответ.

— Степа-а-ан, — протянул Воловцов. — Хорошее имя, с древнегреческого оно переводится как «венец». Я вам сейчас, Степан, вопросы буду задавать, а вы, стало быть, на них станете отвечать.

— Так это смотря какие вопросы, — заметил Степан, немного насмешливо посматривая на судебного следователя. — Я еще посмотрю, ответствовать мне на твои вопросы али нет.

— А вы обязаны, венценосный вы наш, — сухо заметил Иван Федорович.

— Это с какого такого резону я тебе что-то обязан? — скривился в ехидной щербатой улыбке занятный мужичок, ничуть не страшась ни чина Ивана Воловцова, ни должности. На его морщинистом лбу крупными буквами было написано, что повидал он на своем веку немало, чтобы страшиться почтенных должностей и больших чинов. Вполне может быть, что занятный мужичок точно так себя вел бы, будь перед ним статский или даже военный генерал…

— А с такого, что вы проходите свидетелем по трем уголовным делам, — стараясь говорить мягко и спокойно, произнес Воловцов, быстро справившись с вспыхнувшей было обидой.

— Ничо я никуда не прохожу и ничего такого не видел, — заявил Степан и поерзал на стуле.

— А свидетель не только тот, кто что-нибудь видел. Но и тот, кто что-то слышал или знает чего по делу, — наставительно и строго промолвил судебный следователь и добавил: — Человек в статусе свидетеля просто обязан отвечать на вопросы следственных органов. Иначе он понесет наказание вплоть до уголовного. Вы что, затрудняетесь выбрать одно из двух: идти в тюрьму или ответить на мои вопросы? — вполне резонно поинтересовался Воловцов.

— Так а я ничего и не знаю, — отозвался Степан и снова поерзал на стуле.

— Это не вам решать, а мне, — деревянным голосом произнес Иван Федорович и сдвинул брови к переносице: — Давно странствуете?

— Давненько, — последовал неопределенный ответ.

— Насколько «давненько»? — Воловцов решил непременно добиваться точных и обстоятельных ответов на свои вопросы, чтобы перестать чувствовать себя ущемленным.

— Да лет двадцать, — немного подумав, ответил Степан. — Может, чуток поболе. Как-то не думал о том.

— И где бывали, что видели? — с показным интересом спросил судебный следователь.

— На Валааме был. В Псково-Печорской лавре к раке со святыми мощами Ионы Печорского прикасался, — начал вещать Степан голосом, лишенным всякого выражения. — В Саровской пустыни в подземную церковь спускался и сорокасаженную колокольню с главой и крестом, червонным золотом позолоченными, воочию зрил. Еще…

— А как к заволжским старцам вас занесло? — не пожелал судебный следователь Воловцов выслушивать в полном объеме перечисление всех мест, что посетил хожалый странник.

— Когда пустынь Саровскую посещал, то прослышал, что в Заволжье старцы в пещерах живут и много чего наперед знают и ведают. Сказывали, что у них книги старинные есть, в коих все, что было и будет, прописано. Вот и захотелось на старцев тех и на эти книги взглянуть, — просто ответил Степан и бросил короткий взор на Ивана Федоровича. Воловцов скорый взор заприметил и понял, что подошел в своих вопросах к главному.

— Ну и что, взглянули? — спросил судебный следователь.

— Взглянул, — последовал ответ.

— На книги или на старцев? — задал уточняющий вопрос Иван Федорович.

— И на книги тоже…

— И что в них такого особенного понаписано? — с заметной долей иронии поинтересовался Воловцов.

— А больно мудрено писано, и буквы в них непонятные, — ответил Степан и добавил с сожалением: — Я и не понял ничего.

— Значит, книги эти старцы вам показали, — заключил Иван Федорович.

— Ага, показали, — изрек странник.

— И так вот они всякому, кто ни попросит, сии книги кажут, да? — Ирония в словах судебного следователя никуда не исчезла.

— Ан нет, господин хороший, — отрицательно качнул Степан головой. — Не каждому. А тем, — добавил он, — кто того достоин и зла некоего от прочтения заветных строк ближним своим и дальним не сотворит. Потому как человеков видят они наскрозь.

Воловцов неопределенно хмыкнул и задал следующий вопрос:

— И старцев самих вы, стало быть, видели близко?

— Близко. Как тебя!

— Говорили с ними? — опять с нотками иронии и недоверия в голосе спросил Иван Федорович.

— А то, — по-простецки ответил Степан. — О многом переговорил.

— Экий вы все-таки занятный человек, Степан, — в прежнем язвительном тоне и с заметным недоверием произнес коллежский советник Воловцов. — И старцы вам показались, и поговорить с собою вот так просто позволили, и на книги глянуть не отказали?

— Позволили… Не отказали… А вот вам бы они книг не показали. Да и сами вряд ли показались бы… — не предположил, а вполне утвердительно промолвил хожалый.

— Это еще почему? — в вопросе судебного следователя прозвучали недоверие и обида.

— А не таковские эти старцы, чтобы абы кому показываться. И ведают, кому открываться, а кому нет.

— Абы кому значит, — проглотил обиду Воловцов, внешне, конечно, не показывая вида. — Хорошо, пусть так будет… — Он немного помолчал. — И что это за старцы такие?

Степан помялся, видимо решая, открывать этому судейскому чиновнику большую тайну или все-таки отказать. Все же решил отвечать:

— Живут оне по старой вере. В пещерах. И найти их непросто. Не каждому оне свой облик кажут, а уж паче далеко не с каждым речи ведут. Самому старшему из них — за триста годов уже будет…

— Чего-о? — крайне недоверчиво протянул Воловцов. — За сколько «годов уже будет»?

— За триста, — уверенно повторил Степан, не обращая внимания на недоверие в голосе судейского.

— Ты меру-то знай своему вранью, — перешел как-то неожиданно для себя на «ты» Иван Федорович.

— А я во всем знаю меру, — твердо сказал Степан, глядя прямо в глаза Воловцову. — И не вру. Я с ним самолично толковал. Так ему уже за полторы сотни годов стукнуло, когда государь Петр Федорович, от злокозненных братьев Орловых спасшийся, Казань взял. И было это в 7282 годе…

— То есть в 1772 году, — перевел дату от Сотворения мира в летоисчисление от Рождества Христова Иван Федорович. — Это, значит, ты Емельку Пугачева государем Петром Федоровичем величаешь?

— Ну, кому, может, и Емелька Пугачев, а кому — государь император Петр Федорович, — парировал выпад судебного следователя хожалый. И хоть был он ниже и мельче Воловцова, глянул на него (и это у него получилось!) как-то свысока. Что заприметил и сам Иван Федорович…

— Хорошо, хорошо, — не стал вступать со Степаном в исторический диспут Воловцов. — Значит, говоришь, ты со старцами беседы вел?

— Да, соблаговолили оне со мной побеседовать — охотно подтвердил Степан.

— И о чем вы разговаривали? — хотел как бы мимоходом спросить Иван Федорович, но получилось довольно заинтересованно.

— Об антихристе и приспешниках его старцы мне поведали. Сказывали, чтоб я люд православный о его приходе предостерег.

— И ты принял к исполнению? Миссия, стало быть, у тебя такая, — к месту вспомнил Воловцов, что Степана задержали за речи об антихристе, что он провозглашал на Центральном рынке.

— Так обещал же, — глянул на «его высокоблагородие» Степан, видно, и в самом деле не понимая, как можно не сдержать данного старцам слова.

— А тот, что православных людей убивает, посланник антихристов, — приступил к следующему вопросу судебный следователь. — Про него что-нибудь старцы сказывали?

— Сказывали, — охотно кивнул Степан.

— И что же они тебе рассказали?

— Что он волосом черен и изъяном помечен, — так ответил на вопрос Ивана Федоровича занятный мужичок-странник.

— Каким таким изъяном? — нетерпеливо спросил Воловцов.

— Это что за изъян такой? На лбу рога, что ли, растут?

Осознав, что Степан не знает, как и что ответить, терпеливо добавил:

— Может, он заикается сильно или глаза одного нет, а то вдруг нога у него деревянная. Что скажешь?

— А мне-то пошто знать-то? — с искренним недоумением глянул на судебного следователя Степан. — Я же его не видел. Старцы про то не сказывали.

Иван Воловцов откинулся на спинку стула, не сводя взора со Степана. Переварить мысленно все услышанное было сложно. Оттого какое-то время Иван Федорович молчал, время от времени поглядывая на странника. Даже если половина сказанного им — правда, то со старцами этими непременно надлежит свидеться и побеседовать.

Откуда они знают, что посланник «антихристов» сначала в Нижнем Новгороде православных людей убивал, а потом в Казань перебрался с той же целью. Ведь не из книг же тайных старцы про это узнали? А если даже и из книг — такого, конечно, быть не может (так попытался заверить себя судебный следователь по особо важным делам), — то полистать такое изданьице на предмет сведений о стрелке-снайпере и вообще о том, что там грядет впереди, было бы очень даже нелишне. Ведь коли знать, где упадешь, то и соломки можно успеть постелить…

— А сколько всего старцев-то в этих пещерах? — задал Иван Федорович новый вопрос.

— Троих видел, — без запинки ответил Степан.

— И всем по триста лет? — в голосе Ивана Федоровича ирония уже еле угадывалась.

— Нет, только одному, — последовал четкий ответ человека, явно говорящего правду. — Остальным двоим не меньше ста…

— Где, говоришь, ты старцев этих повстречал? — промолвил судебный следователь по особо важным делам, придав голосу некоторую задумчивость.

— А я и не говорил, — заметил ему Степан.

— Так скажи, — не то попросил, не то в приказном тоне промолвил коллежский советник.

— Они тут, недалече обитают, верст сто всего-то и будет. Если неторопливо да с поклонами у церквей, так за недельку можно и дотопать. Пещера имеется потайная, мало кому ведомая, за селом Рождественским Полянской волости Спасского уезда губернии Казанской, — начал основательно и неторопливо отвечать на вопрос судейского чина странник Степан. — За речкой Малый Черемшан борок стоит сосновый. Ежели пройти вглубь него саженей двести, все время северной стороны держась, — к оврагу выйдешь глубокому, со склонами крутыми, кизильником густо заросшими. В левом склоне оврага лаз в пещеру имеется, за кустами невидим, и коли не знаешь, что он есть, так и не углядишь.

— И большой лаз?

— Небольшой, — уверенно отвечал Степан, — не согнувшись, не пройдешь, а лучше — ползком на четвереньках. За лазом — проход в две сажени с четвертью высотою и такой же шириною, а после ступени, вниз ведущие. Оканчиваются они комнатою большой. Посередь нее — поставец с горящей лучиною. А на поставце — книга лежит с письменами, мне неведомыми…

— Уж не «Голубиная» ли это книга?[28] — поинтересовался судебный следователь, выказав некоторые познания в духовной жизни славян далекого прошлого.

— Не ведаю, ваше высокоблагородие, — верноподданически заговорил вдруг Степан. И стало затруднительно понять, где этот мужичок настоящий: сейчас, когда готов слушаться и уважать должность и чин, или получасом ранее, когда ему было абсолютно равнозначно, с кем он разговаривает — с крестьянином, мещанином-горожанином или чиновником высокого ранга. — …А по стенам этой комнаты лавки расставлены и одежонкою кой-какой прикрыты. На них, думаю, старцы отдохновение примают…

— Привести к этой пещере сможешь? — в упор посмотрел на Степана Иван Федорович. — Найдешь дорогу?

— Ну, коли один раз нашел, то второй — найду небось, — поскреб заросший волосом подбородок Степан. — Только старцы не любят, когда их понапрасну тревожат.

— Ничего, потерпят. Да мы их не понапрасну собираемся навестить, — изрек судебный следователь. — Вопросы надо кое-какие им задать. Особенно про посланника антихристова, который волосом черен да изъяном помечен.

— Коли для дела нужно так, то я готов, — глянул на Воловцова хожалый. — Когда отправляемся-то?

* * *

Заволжье — это земли по левую сторону реки Волги: губерния Самарская, часть Саратовской, восточная часть Оренбургской губернии, почти вся Казанская; часть земель Симбирской губернии и значительная часть земель Области Войска Донского. Земли на Заволжье богаты, с большим количеством лесов и степей. Держать путь надлежало по Низкому Заволжью (а имелось еще Высокое, да не о нем речь) и выезжать следовало без задержек, покуда дороги не развезло.

Поехали втроем: коллежский советник Воловцов, губернский секретарь Ступин и хожалый Степан. Воловцову городские власти выделили крытый возок с периной и подушками, отделанный внутри сукном, а в местах под окнами и порогом обитый медвежьим мехом. Так что расстояние в сотню верст проехали с уютством и безо всякого душевного разлада. Под монотонный скрип полозьев по снегу Ступин и Степан проспали в столь непривычном для обоих удобстве все шесть часов дороги. По правде говоря, часика на полтора уже после того, как проехали Сорочьи Горы, сморило и Ивана Федоровича — так было славно ехать по гладкому снежку без этой трясучки по мостовой. Когда же въехали в сосновый борок, все трое как-то разом проснулись, будто кто-то нашептал в уши ласково: «Хватит спать, дальше пешком нужно топать».

— Приехали в твой борок, веди теперь, — изрек Иван Федорович Степану и первым вышел из возка.

Степан кивнул, принялся осматриваться…

Пошли по едва заметной тропинке в глубь реденького леса по раскисшей земле. Потом, сажен через семьдесят, тропинка как-то странно оборвалась, будто ее взяли и отрезали. Пару мгновений постояв, Степан уверенно пошел по целинному глубокому снегу, высоко поднимая ноги. Ступин и Воловцов — след в след — пошли за ним. А что еще оставалось?

К оврагу подошли довольно быстро. Иван Федорович был настроен на долгий путь, а тут — вот он — уже дотопали. Даже под снегом овраг гляделся глубоким. Казалось, если ступить посередине оврага, так провалишься под снег с головкою. Как в болоте или песках зыбучих… Кто знает, возможно, так оно и есть.

— Вот там должен быть лаз, — указал на левый склон оврага Степан.

Едва заметная тропинка, по которой ежели и хаживают, так очень нечасто, привела в точности к лазу. И если бы Степана не было, то ни Воловцов, ни полицейский надзиратель Ступин этого прохода вовек бы не заметили!

— Ну, вот он, лаз в пещеру, — указал Степан на щель, наполовину заметенную снегом.

— Погодите-ка, — прошел вперед Георгий Иванович и зажег керосиновую лампу, припасенную к такому случаю. Затем, освободив от снега вход, встал на четвереньки и, освещая путь впереди себя, пополз. Через несколько минут из лаза послышался его бодрый голос:

— Давайте, пролазьте!

Встав на четвереньки, полез Степан. За ним в очень неудобной позе — а что делать, коли иначе никак? — пополз на карачках его высокоблагородие коллежский советник Воловцов. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь видел судебного следователя по особо важным делам в подобном положении. И если бы кто-либо из знакомых Ивана Федоровича застал бы его сейчас в таком ракурсе, то не поверил бы своим глазам… Чего не сделаешь ради государевой службы!

Когда лаз закончился и появился коридор, в котором имелась возможность выпрямиться во весь рост, Иван Воловцов встал и, отряхнув с колен ржавую глину, с интересом огляделся. Коридор заканчивался ступенями, за которыми предстала довольно большая комната. Когда Иван Федорович спустился в нее, то увидел лавки, стоящие по периметру стен, застланные кое-какой одежонкой. Посреди комнаты стоял большой деревянный поставец с давно потухшей лучиной, вставленной в рогатый светец. Словом, все было так, как рассказывал Степан. Только вот книги на поставце не было, как и самих старцев не было в помещении.

— Ушли, — констатировал Степан без намека на удивление. — Я же предупреждал, что они абы кому лики свои не кажут…

«Абы кому» — это про меня, подумалось Ивану Федоровичу. Неожиданно он поймал себя на мысли, что ему очень хотелось увидеть этих таинственных старцев, для которых сто лет жития совсем не предел. Было немного грустно и обидно, что после дороги в сто верст и лазания в лесу по снегу не удалось повидать заволжских старцев и, главное, поговорить с ними. Верно, каким-то образом прознали они про незваных гостей — а с их-то книгами дело сие, надо полагать, проще пареной репы — и решили пещеру покинуть. Наверняка эта замысловатая пещера как пристанище у старцев не первое и не последнее. Не пожелали они рисковать и встречаться незнамо с кем и не ведая о чем, не предполагая, чем может обернуться для них такое незапланированное знакомство.

Оно и правильно, поскольку дядьки, любящие риск, по триста лет на земле не живут. К тому же пример у старцев имелся из дальних времен, двести с лишком лет назад произошедший, и из памяти самого старшего из них и по сей не выветрившийся. А случился этот памятный пример после того, как государь Петр Алексеевич вернулся из Великого посольства и стал на себя весь непохожий. Даже ростом сделался повыше. Прямо с коломенскую версту! И кто-то из его рьяных сподвижников донес ему, что знает, где обитают старцы, которым триста лет, а то и поболее…

Государь велел послать за ними, и через месяц в Москву тайно привезли всех семерых пустынников, самому старшему из которых триста сорок годов уже минуло. Петр поговорил со старцами, выслушал их единодушное мнение, после чего повелел всех казнить. Что и было немедленно исполнено. Очевидно, опасался он чего-то такого из давно минувших лет, о чем старцы были хорошо осведомлены и что знать черному люду да служилому было не положено.

Так что убыли заволжские старцы от греха невесть куда, и решение это было совершенно разумным…