Список первоочередных необходимых дел получился следующий:
1. Проверить, кого ревизировал за последние полгода Кержаков.
2. Узнать больше о винтовке Витворта.
3. Понять, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.
4. Выяснить, не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера: из-за женщины, денег и прочее.
5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуть поменьше.
6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.
7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту убитого Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное — это хорошо, а вживую услышанное — лучше.
Когда полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин ознакомились со всеми тремя делами, Иван Федорович начал ставить им задачи. Ведь, помимо обязанностей по надзору за соблюдением правил общественного благоустройства и благочиния, полицейский надзиратель должен быть в курсе всего, что происходит в его околотке или на вверенном ему участке. И немедля пресекать любые противуправные деяния, направленные как супротив устоев государства, так и против личности и ее имущества. Также в ответственность полицейских надзирателей входило принятие на себя обязанностей по дознанию, розыску и задержанию подозреваемых в совершении преступных деяний, ежели на то имелась прямая необходимость. С приездом судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова таковая обязанность у них явственно обозначилась.
Узнать, кого именно за последние полгода ревизировал помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков, было поручено полицейскому надзирателю Громыхайло. Ему же Иван Федорович велел — коли он уже многое знал — собрать как можно больше информации о винтовке английского инженера Витворта.
Полицейский надзиратель Ступин получил от Воловцова задание провести разыскные действия, касающиеся купца второй гильдии Вязникова: выяснить, кому была выгодна смерть купца и кому он со своей мельницей рушил планы, а может, и саму жизнь. Ведь появление такого рода конкурента могло кого-то расстроить, а то и вовсе разорить! И еще Ступину надлежало проверить бытовую версию убийства Вязникова: не замешана ли здесь женщина, денежный долг или какая-то корысть.
Сам же Иван Федорович занялся покуда опросами свидетелей убийства штабс-капитана Алябьева и поиском специалиста, что-либо знающего об устройствах, заглушающих звук выстрела, ежели таковые имеются. В общем, было роздано «всем сестрам по серьгам». С вопросом об оружейнике-специалисте Иван Федорович пришел в полицейское Управление к полицеймейстеру Панфилову и без обиняков попросил содействия.
Начальник полиции Казанской губернии внимательно выслушал судебного следователя по особо важным делам, после чего крутанул пальцем пышные усы и изрек в некоторой задумчивости:
— Очень рад, что вы так усердно взялись за дело. Теперь понимаю, насколько оно непростое… Кажется, я знаю, кто вам нужен. Зайдите ко мне завтра поутру, и я вам уже точно назову его имя.
Иван Федорович поблагодарил полицеймейстера и отправился в университет, благо он находился на той же улице Воскресенской, правда, в самом ее конце. Приват-доцента Павловского он нашел на кафедре чистой математики. Александр Юрьевич вел спор с каким-то бородатым профессором о гиперболическом пространстве, о теоремах тригонометрического ряда, в которых Иван Федорович Воловцов ни черта не смыслил. Дождавшись секундной заминки в споре — как известно, перебивать спорящих, значит, навлечь на себя неудовольствие обеих сторон, — судебный следователь по особо важным делам представился и произнес, обращаясь к приват-доценту:
— Я могу с вами переговорить, Александр Юрьевич?
Бородатый профессор, очевидно, успев немного остыть от затяжного спора, деликатно отошел в сторонку, сел за большой стол и занялся какими-то бумагами с чертежами. Приват-доцент Павловский смерил Воловцова слегка настороженным взглядом, безэмоционально пожал плечами и буркнул:
— Говорите… Только я вашим уже все рассказал. Мне как бы нечего уже добавить.
— И все же уделите мне несколько минут, — вежливо настоял на своем Иван Федорович.
— Хорошо, спрашивайте, — снова пожал плечами приват-доцент и вопросительно уставился на Воловцова.
— Насколько мне известно, вы явились свидетелем убийства штабс-капитана Алябьева в Черноозерском саду, — начал опрос Иван Федорович. — Расскажите, что вы видели.
— Ну, право, что тут рассказывать…
— Как — что? — подивился Иван Воловцов, искренне поразившись фразе Павловского. — Все же произошло убийство человека! Офицера! Это ведь не кража какого-то замерзшего яблока на базаре. Или для вас убийство — явление рядового характера? Вам просто не до того! Вы, так сказать, находитесь во всех этих бесконечных прямых и непрерывных математических функциях.
— Ну, конечно же, это не так, — виновато протянул приват-доцент, осознав, что брякнул, не подумав. — Это просто ни в какие рамки не…
— Что вы делали в саду в тот день и час? — перебил Павловского Иван Федорович, не пожелав выслушивать до конца неискренние оправдания собеседника.
— Просто прогуливался, — как-то неуверенно ответил приват-доцент, что не ускользнуло от внимательного взгляда судебного следователя. — Хотелось после лекции немного подышать свежим воздухом.
Воловцов изучающе посмотрел на Павловского. Приват-доцент все меньше и меньше нравился судебному следователю. А вернее, все больше и больше не нравился…
— Вы прогуливались, что произошло дальше? — прервал затянувшееся молчание Иван Федорович.
— Потом я обратил внимание на парочку, — не сразу, будто припоминая что-то, ответил Александр Юрьевич. — Молодые люди стояли около замерзшего фонтана. Он был военный, офицер. Она — девушка двадцати трех лет…
— Откуда вы знаете, что девушке было двадцать три года? — быстро спросил Воловцов.
— Я только предположил, — глядя мимо собеседника, промолвил приват-доцент.
— Это было сказано вами без тени сомнения и на предположение отнюдь не походило, — пытливо глянув на Павловского, произнес Иван Федорович. Заметив крайнее смущение на лице приват-доцента, решил продолжить опрос, отметив про себя следующее: а не были ли знакомы этот приват-доцент Павловский и невеста штабс-капитана Алябьева Софья Радкевич? — Хорошо, продолжайте…
— Они стояли почти вплотную друг к другу, и тут офицер неожиданно упал. Я прогуливался неподалеку от фонтана и видел, как на месте его правого глаза появилась черная дыра, и он упал на снег. А через малое время, вскрикнув, упала на снег и барышня, что была рядом с офицером. Я не мог оставаться на месте, подбежал и…
Александр Павловский замолчал. От нахлынувшего вдруг на него волнения ему стало затруднительно говорить. Он прерывисто задышал, приоткрывая рот, как происходит с рыбой, выброшенной на берег.
— Простите, как зовут девушку, что потеряла сознание? — спросил вдруг Воловцов, отчего приват-доцент заметно напрягся и ответил срывающимся голосом:
— Не знаю.
— А мне кажется, что вы эту девушку очень даже хорошо знаете, — с железными нотками в голосе промолвил Иван Федорович.
— Откуда же мне ее знать? — попытался взять себя в руки Александр Юрьевич.
— Будет для вас лучше, если вы расскажете мне всю правду, — голосом, не терпящим возражений, сухо произнес коллежский советник Воловцов. — Я ведь все равно узнаю, что со свидетельницей убийства штабс-капитана Алябьева Софьей Радкевич вы хорошо знакомы и, возможно, вас связывали с ней какие-то личные отношения. Вас же, Александр Юрьевич, за ложные показания могут привлечь к ответственности, в том числе и к казематному заключению. Вы сейчас этого добиваетесь? — добавил судебный следователь и внимательно посмотрел приват-доценту в глаза.
— Н-н-нет, — с явным испугом произнес Павловский.
— Тогда, будьте добры, говорите всю правду! — почти гаркнул на приват-доцента Иван Федорович.
— Да… Не стану скрывать, я знаком с Софьей. Когда-то она была моей невестой, а потом как-то все у нас разладилось.
— И она сделалась невестой штабс-капитана Алябьева… — закончил за Александра Юрьевича Воловцов.
— Да…
— Так, может, это не так уж и плохо? — в задумчивости произнес Иван Федорович. — Конкретно для вас… И возможно даже, что вам повезло. Ибо зачем вам такая невеста, которая уходит к другому? Нет, вам точно повезло.
Приват-доцент угрюмо молчал. Вряд ли он считал, что ему повезло, когда его девушка сделалась невестою другого. А вот у судебного следователя Воловцова появилась новая версия. Не очень, правда, убедительная, но все же имеющая место… А может, это приват-доцент убил штабс-капитана Алябьева? В качестве мести за то, что тот увел его девушку? Не сам, разумеется, убил, а попросил об услуге кого-то третьего, заплатив немалые деньги. И в саду «Черное озеро» в полдень двадцать первого февраля Павловский прогуливался вовсе не случайно: хотел воочию убедиться в смерти соперника. Вот вам и бытовая версия, причем с участием дамы. И это предположение (хочешь не хочешь), а все же надлежит отработать…
— Итак, вы подбежали и… что произошло дальше? — вернулся Иван Федорович уже к допросу Павловского, потому как он из стороннего свидетеля превратился в подозреваемого.
— Софья без чувств лежала не снегу, — продолжил свой рассказ Александр Юрьевич. — Я похлопал ее по щекам, и она стала приходить в себя. А рядом с ней лежал этот… Алябьев. Мертвый. А вокруг его головы кровь.
— Что ж, господин Павловский, — немного помолчав, произнес Иван Воловцов. — Увы, но я вынужден вас задержать.
— За что? — воскликнул Александр Юрьевич так громко, что находящийся в одной комнате с ними бородатый профессор вздрогнул и выронил из рук листы бумаги, веером рассыпавшиеся по полу.
— Вы подозреваетесь в убийстве штабс-капитана Алябьева, произошедшем в городском саду «Черное озеро»… Вернее, в организации состоявшегося убийства, — поправился Иван Федорович. — Прошу вас одеться и проследовать со мной.
— А если я не пойду? — с вызовом посмотрел на Воловцова приват-доцент Павловский.
— Тогда я буду вынужден применить к вам силу, — посмотрел прямо в глаза подозреваемому судебный следователь. — Или вызову сюда городового. Желаете убедиться в правдивости моих слов?
Александр Павловский опустил голову, затем принялся одеваться, бросая косые взгляды в сторону Воловцова…
— А как же студенты? А потом у меня через полчаса должна состояться лекция, — растерянно произнес приват-доцента Павловский. — Как же мне быть в таком случае?
— Я вас подменю, Александр Юрьевич, — проявляя сочувствие, с готовностью откликнулся бородатый профессор. — И о студентах ваших позабочусь. Простите, что вмешался… Надеюсь, что ваше задержание ненадолго.
— Следствие покажет, — хмуро сообщил Воловцев. — А теперь на выход, господин Павловский!
Полицеймейстера Панфилова в управлении не оказалось, и Воловцов передал поникшего приват-доцента помощнику полицеймейстера, который заверил Ивана Федоровича в том, что тому не следует беспокоиться о целостности и сохранности подозреваемого.
— Я его определю в одиночную камеру первой полицейской части. Она находится этажом ниже…
— Благодарю, я знаю, — отозвался судебный следователь по особо важным делам.
— Что мне передать господину полицеймейстеру? — поинтересовался помощник.
— Передайте ему мое почтение, — ответил Иван Федорович и покинул полицейское Управление.
Тем временем полицейский надзиратель Громыхайло продолжал листать протоколы ревизий (навынос ему такие материалы, конечно же, не предоставили, выделили для изучения лишь комнатушку без окон), что по поручению Общего присутствия Казенной палаты проводил коллежский регистратор Кержаков, исправляя обязанности заболевшего инфлюэнцей[23] асессора.
В них Ферапонт Ильич едва ли не на первых страницах обнаружил грубые нарушения.
Самым тщательным образом просмотрел парочку протоколов, где Ефим Феоктистович выявил финансовые нарушения, что Громыхайло также углядел свежим взглядом.
Ферапонт Ильич, будучи человеком исполнительным и дотошным, несмотря на свой простоватый вид, слыл предусмотрительным и тщательно фиксировал в свою памятную книжку все выявленные финансовые нарушения, махинации и злоупотребления, а также людей, с ними связанных как напрямую, так и косвенно.
Выполнив порученное дело, он сдал все документы и направился в гостиницу, где его уже поджидал Иван Воловцов.
Первые протокол и докладная записка помощника асессора Кержакова касались учета налогов, взимаемых со стеариново-мыловаренного завода и глицериновой фабрики, еще пару лет назад представляющей собой несколько цехов завода. Оба предприятия были расположены в одном большом здании в Старо-татарской слободе на Екатерининской улице близ городского озера, и владели ими Григорий Александрович Крестильников и его престарелый дядя Сергей Валентинович.
— Судя по всему, в России подобного завода нет, — докладывал по первому полученному заданию полицейский надзиратель Громыхайло. — Шутка ли, в прошлом девятьсот третьем годе завод и фабрика выдали без малого шестьсот тысяч пудов стеариновых и маргариновых свечей, да двести тысяч пудов мыла, да тридцать одну тысячу пудов олеина, да почти столько же пудов глицерина дистиллированного. И вся продукция заводская и фабричная — с пожалованным имперским гербом за достойное качество и за призовые места на международных ярмарках! Так вот, — перешел к главному Ферапонт Ильич. — Я хоть и не бухгалтер какой, и не учетчик, ибо навыков таковых имею немного и в экономических материях не столь сведущ, а все же кое-что заметил… А заприметил я, что по выкладкам Кержакова выходит, что стеариново-мыловаренный завод и глицериновая фабрика Крестильниковых уже не первый год недодают в казну налогов — как промыслового, что дает право вести промышленную деятельность, равно как и торгового, да еще и налога с прибыли. Много недодает! А прибыль у них — о-го-го какая!
— Еще что-то? — одобрительно посмотрел на полицейского надзирателя Иван Федорович.
— Так точно, — по-военному ответил Громыхайло. — Кержаков еще одну явную махинацию вскрыл. И это уже не уклонение от выплаты налогов, а крупное воровство казенных средств.
Воловцов вопросительно посмотрел на Ферапонта Ильича:
— Говорите.
— На нашем Пороховом заводе, — продолжил доклад Громыхайло, — помощник асессора Кержаков вскрыл воровство больших казенных сумм, коими распоряжается товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия. Выкладки и расчеты Кержакова, с которыми я ознакомился, явно указывают на то, что хищения государевых денег не могли происходить без ведома господина подполковника. А может, и по его указке…
— Как именно происходили эти хищения? — заинтересованно спросил судебный следователь.
— К примеру, с 1901 года по январь нынешнего было отремонтировано восемь зданий рабочих цехов. Это по бумагам. А на деле — ни одного… В позапрошлом годе якобы построили три новых цеха. А на самом деле — всего один. Да и тот по сей день до ума не доведен и покуда не работает, поскольку пустует, а оборудование не завезено… По бумагам было закуплено одиннадцать горизонтальных прессов швейцарской фирмы «Сан-Георген», — продолжил рапортовать Ферапонт Ильич. — А на самом деле купили всего шесть. Ну, а сколь казенных денег разошлось по личным карманам в связи с переустройством завода, связанного с переходом на производство бездымного пороха, — так это только одному Богу известно… — такими словами закончил доклад полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.
— Словом, поле деятельности для денежных махинаций обширное, — такое заключение сделал коллежский советник Воловцов, выслушав доклад Громыхайло.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — снова по-военному ответил полицейский надзиратель, сделавший свою работу на отлично.
— Какие предположительно суммы, по-вашему, похищены на Пороховом заводе? — поинтересовался Иван Федорович.
— Точно ответить не смогу, — почесав себя в районе груди, ответил Ферапонт Громыхайло. — Полагаю, это десятки и десятки тысяч…
Судебному следователю Воловцову тоже захотелось почесать себе грудь. Так бывает: когда собеседник заикается, что-то и тебя заставляет заикаться. Когда он начинает чесаться, и тебя тянет почесаться. Но Иван Федорович сдержался, ибо поддаваться подобным вещам будет непростительная слабость, а то и глупость, что судебному следователю непозволительно. И вообще, ему положено вести себя чинно, как положено по статусу. А вот обратить внимание на этого управляющего Пороховым заводом Коркию надлежало непременно. Ведь мало того, что он воровал казенные деньги, — а как заказчиком, так и покупателем пороха являлось государство, потому как завод находился в ведении военного министерства, — так еще вполне мог быть и, скорее всего, был даже заинтересован, чтобы вскрывший это воровство коллежский регистратор Кержаков поскорее отдал бы богу душу. Однако с обличением Коркии в воровстве надлежало повременить, да и заниматься этим должны были местные власти. К тому же было не совсем понятно, почему полиция и прокуратура в этом деле медлили, имея на руках докладные записки Кержакова. Уж коли в них разобрался Ферапонт Громыхайло, то советникам Казанской губернской казенной палаты и губернскому казначею сделать определенные выводы по прочтении бумаг коллежского регистратора не составило бы никакого труда.
У Воловцова же задача была совсем иная: найти убийцу Ефима Феоктистовича Кержакова (ну и, конечно, купца Вязникова и офицера Алябьева). Для этого надлежало действовать обходными путями — собирать на подполковника Коркию компрометирующий его материал исподволь, дабы прийти к полному и безоговорочному убеждению, что именно он и убил коллежского регистратора Кержакова. Не сам, скорее всего. Кто-то ему в этом деле крепко помог. Найти этого помощника с его замечательной винтовкой было первейшей задачей судебного следователя Воловцова. Поэтому, внимательно выслушав полицейского надзирателя Громыхайло и малость подумав, Иван Федорович изрек:
— Ты начал это расследование, тебе и далее его вести. Что тебе надлежит делать… — Он осекся и, глянув на Громыхайло, спросил: — На «ты» можно?
— А то, — благодушно заулыбался Ферапонт Ильич, польщенный таковым обращением начальства. Начальство же обращается к подчиненным на «ты» всего в двух случаях. Первый — это когда к подчиненному нет никакого уважения, а есть явное безразличие и пренебрежение. И второй — это когда отношение у начальства к подчиненному уважительное и доброжелательное. И касаемо судебного следователя Воловцова это был как раз второй случай…
— Хорошо… Итак, что тебе надлежит сделать… — продолжил наставления коллежский советник Иван Воловцов. — Первое: приоденься так, как одеваются цеховые — двубортное темное пальто, мерлушковая шапка, чесанки с галошами… В общем, сам знаешь. Чего мне тебя учить? Твоя задача — найти друзей-приятелей среди рабочих, а лучше служащих Порохового завода, втереться к ним в доверие и порасспрашивать про товарища управляющего заводом подполковника Коркию: кто он такой, как к нему относятся на заводе, как живет-поживает да каков он есть как офицер и человек. И постараться разузнать про него все, что так или иначе может пригодиться в следственном расследовании: что предпочитает и кого любит, что ненавидит и кого именно не любит, женат ли, имеются ли дети, если есть, то сколько их. Есть ли любовница, кто ходит у него в друзьях; что он предпочитает — заливного поросенка или мясную скоблянку. Самого Коркию трогать покуда не будем. Побеседуем с ним только тогда, когда будем владеть информацией про него и его делишки. А информацию такую предоставишь нам ты… Понял, надеюсь? — выразительно глянул на полицейского надзирателя Воловцов.
— Да чего уж тут не понять? Конечно, понял, — ответствовал Громыхайло.
— Тогда — действуй! — так напутствовал Ферапонта Ильича Иван Федорович. — Да, а про винтовку этого английского инженера Витворта ты что-нибудь новое выяснил? — вспомнил он.
— Нет, не успел покамест, — последовал ответ. — Весь день с документами просидел в этой каморке.
— Хорошо, винтовкой я сам займусь. А ты — работай…
— Ну, так я пошел?
— Ступай…
Громыхайло вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Иван Федорович не без удовольствия почесал грудь. А вообще, было от чего почесаться!
Полицейский надзиратель Ступин, получивший от судебного следователя Воловцова задание провести разыскные действия касательно случившейся одиннадцатого февраля сего года смерти купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, докладывал о своих результатах после того, как отчитался Громыхайло.
— Мне удалось поговорить со многими людьми, которые знали Вязникова. Все отзываются о нем исключительно с положительной стороны. Очень деятельный был малый, активный. Совершенно не конфликтный. Поэтому могу сказать сразу, на этой почве никаких разногласий у него ни с кем не имелось. Умел ладить с людьми. Займов у него не было. Других обязательств тоже за ним не числилось. Никаких денежных притязаний! Вообще, он аккуратен был с деньгами.
— Может, ему кто-то должен был? — предположил Воловцов. — Знаете, как оно бывает… Кто-то займет крупную сумму, а отдавать не хочет, вот и убивает своего займодателя.
— Скупым он не был. Давал своим рабочим небольшие суммы. Кто-то родителя потеряет — поможет. Кто-то овдовеет — опять у него помощь просят. Но давал небольшие суммы, которые мог себе позволить и которые не жалко было потерять.
— Женщины на стороне имелись?
— Никаких женщин на стороне он не имел. Был верен своей супруге. Так что убили совершенно по другим причинам.
— По каким же таким причинам? — с большим вниманием настроился слушать доклад Ступина Иван Федорович.
Георгий Иванович внимательно и с уважением посмотрел на коллежского советника Воловцова:
— Ваши предположения оказались верны. Смерть купца Вязникова могла спасти кое-кого от разорения, причем полного и безоговорочного. Но для начала я хочу дать полный расклад, чтобы не показаться голословным и не дать повода сомневаться в моих словах…
— Именно такой подход меня и устраивает, — удовлетворенный подобным вступлением, изрек судебный следователь. Он любил, когда вопрос разрешался полностью, окончательно и навсегда. Тогда он считал задачу выполненной и переходил к решению следующей. — Могу ли я вас, любезный Георгий Иванович, называть на «ты»?
— Можете, — кивнул Ступин и приступил к собственно докладу. — Итак, в Казани и близ нее имеются несколько крупных мельниц и один мукомольный завод. Он принадлежал купцу Мамаеву. Находится в селе Богородское на реке Ноксе. Заводская мельница на паровой тяге. Больших оборотов завод не набрал, потому как построен всего год назад. В конце девятьсот третьего года Мамаев помер. И его жена выставила завод на торги. Так что конкурентами для купца Вязникова настоящие хозяева этого завода не являются… Еще имеются водяная мельница на реке Казанке купца Лохова и ветряная мельница купца Болдышева в конце Госпитальной улицы. Но они не в счет: и обороты малы, и мельницы слишком старые. На одной из них еще Пугачев в раскольничьей молельне поклоны бил. А вот хозяева водяной мельницы на Казанке недалече от кремля, что принадлежит Казанскому городскому обществу и сдается в аренду, вполне могли бы быть заинтересованы в том, чтобы вальцовая паровая мельница купца Вязникова никогда бы не заработала. В прошлом году сия мельница выдала четыреста шестьдесят тысяч пудов муки отличного качества! Поначалу я было стал грешить на арендаторов мельницы купцов Шамова и Оконишникова, — посмотрел на Ивана Федоровича Ступин. — Мельница у них водяная и, конечно, станет уступать паровой, когда та появится. Ведь паровая мельница может работать круглый год и не зависит от погодных условий, как ветряная, и от замерзания рек, как водяная. Но потом, — Георгий Иванович снова глянул на судебного следователя, — когда я начал более детально разбираться, то выяснил, что годовые обороты этой мельницы на Казанке около кремля вот уже лет как десять-двенадцать неуклонно падают. К примеру, восемь лет назад в год она выдавала семьсот пятьдесят тысяч пудов муки. Пять лет назад — без малого шестьсот тысяч пудов. И вот — только четыреста шестьдесят тысяч пудов в девятьсот третьем… И из ста рабочих на мельнице остались только сорок два. К тому же летом нынешнего года заканчивается двенадцатилетний срок аренды мельницы. Так что купцам Шамову и Оконишникову волноваться не о чем: с появлением новой вальцово-паровой мельницы на Дальнем Устье они ничего не теряют…
Тут полицейский надзиратель Ступин перевел дух и продолжил:
— Что касается нашего города, то снабжение его мукой обеспечивало пригородное село Савиново. Вернее, его водяная мельница на двадцать две поставы[24]. Но мельница эта тоже сдается в аренду, потому как принадлежит Казанской епархии, и заведует мельницей в настоящее время архиепископ Димитрий. Что он может быть убивцем — у меня язык не повернется такое сказать. Да и всем известна его непримиримая судебная тяжба с братством святителя Гурия Казанского по поводу растраты братством денежных средств. Словом, честнейший и благороднейший человек! Так бы я сказал…
Полицейский надзиратель Ступин снова немного помолчал, после чего продолжил:
— У нас осталась еще одна паровая крупчато-вальцовая мельница, лет десять назад построенная в селе Печищи Верхне-Услонской волости, что на правом берегу Волги аккурат против Казани. Она самая крупная во всей Казанской губернии. В позапрошлом году намолола один миллион шестьсот восемьдесят тысяч пудов зерна. Зерно сплавляется из Самарской и Саратовской губерний по Волге, можно сказать, прямо к воротам мельницы. Владеет ею торговый дом «Иван Подоконников и Сыновья». То есть это восьмидесятилетний Иван Подоконников и его сыновья Константин и Михаил Ивановичи возрастом соответственно сорок восемь и пятьдесят лет.
Сам основатель торгового дома — выходец из свияжских мещан-старообрядцев старо-поморского согласия — на ладан дышит. Того и гляди не сегодня завтра преставится. И управляют всеми делами «Торгового Дома» его сыновья Михаил и Константин. Михаил — гласный городской думы, член Губернского Попечительства детских приютов. Константин — член правления Казанского купеческого банка и член Казанского биржевого комитета. Год назад братья, с благословения отца, задумали поменять всю мельничную механику и получать из зерен ржи и пшеницы муку не трех сортов, как раньше, а шести. Это значило приобретение новой немецкой паровой машины, более мощной; замена транспортеров, бункеров, вальцового парка, камнеотборников и прочего мельничного оборудования. А поскольку семейные деньги все были в обороте, братья получили в Купеческом банке кредит в триста тысяч рублей под залог мельницы в Печищах — расстарался Константин Иванович. Не зря же он был членом правления Купеческого банка. Кредит предполагалось отдать в самое скорое время в надежде получить большую прибыль с мельницы после ее технического обновления. И тут возникает Вязников со своей паровой вальцовой мельницей близ пристаней на Дальнем Устье. С предполагаемым годовым помолом хоть и меньше (покуда), нежели у мельницы купцов Подоконниковых в Печищах, да тоже крепко за миллион пудов. Представляете, каково сделалось душевное состояние старика Подоконникова и обоих его сыновей, когда Вязников начал строиться? — глянул прямо в глаза Воловцову полицейский надзиратель Ступин. — С появлением мельницы Вязникова на Дальнем Устье с расценками помола ниже, нежели у Подоконниковых, последним никакой прибыли с мельницы не видать! Значит, отдать кредит вовремя, а может, и вообще отдать — не получится. И каким бы выгодным положением в Купеческом банке ни обладал Константин Иванович Подоконников, банковское правление — конечно, какое-то время потерпит и будет давать ему отсрочки — отберет рано или поздно мельницу в Печищах и продаст ее, сколько бы она в настоящий момент ни стоила, пусть даже и полмиллиона, за все те же триста тысяч рублей с набежавшими процентами. После чего у Подоконниковых не станет ни мельницы, ни денег… Они лишатся всего разом! А посему, — стал заканчивать свой обстоятельный доклад Георгий Иванович, — братья Михаил и Константин Подоконниковы и есть самые заинтересованные лица в скорейшем устранении купца Вязникова. Следовательно, они есть первые подозреваемые в его убийстве. Конечно, не своими руками…
Полицейский надзиратель выдохнул и посмотрел на судебного следователя Воловцова. Иван Федорович еще какое-то время переваривал услышанное, затем поднялся со стула, прошелся по номеру, для какой-то надобности подошел к окну и, вернувшись, произнес:
— Благодарю вас, Георгий Иванович, за превосходно проделанную работу. Теперь твоя задача такая, — Воловцов в упор посмотрел на Ступина, — собрать как можно больше информации про этих братьев Подоконниковых. Важно узнать про них все, включая, какие блюда они предпочитают на обед.
— Понял, будет исполнено, — последовал ответ.
— Не сомневаюсь, — ответил Иван Федорович и крепко пожал полицейскому надзирателю руку.