Гостиница на углу улиц Большой Проломной и Гостинодворской, где на коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова был забронирован нумер, называлась претензионно по-европейски: «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина». Однако горожане по-прежнему называли ее подворьем или нумерами. На первом этаже, влево от входа, охраняемого двумя каменными атлантами, располагался неплохой даже по столичным меркам ресторан, нумер же Ивана Федоровича находился на втором. Вернувшись в него, коллежский советник уселся за стол, на котором лежали три папки, и взял верхнюю…
Это было дело коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, молодого еще человека двадцати девяти лет, родом из крестьян деревни Новая Тахтала Гусихинской волости Спасского уезда Казанской губернии. Кержаков был убит выстрелом в голову в воскресенье третьего января 1904 года. Шел по улице Большой Лецкой к своему дому, где у него имелась квартирка, и у самого подъезда словно споткнулся, упал и попыток подняться никаких не предпринимал. Рядом с ним и даже шагах в двадцати и более никого не было — что впоследствии показали два подростка двенадцати и четырнадцати лет, лепившие во дворе снежную бабу, и дворник доходного дома Габдулла Исламбеков, чистивший дворовые дорожки от подтаявшего и потемневшего снега.
Заметив, что около подъезда упал один из жильцов дома и не поднимается, дворник подбежал к нему, чтобы оказать помощь. А когда наклонился над его телом, то увидел дырку на его затылке и вырванный треугольный кусок черепа в районе лба ближе к переносице. Поскольку выход пули находился ниже по оси от пулевого входа, дознанием был сделан вполне резонный вывод, что стрелок имел месторасположение выше головы жертвы. А ввиду того, что ни рядом, ни где-то поблизости от упавшего гражданина в момент падения никого не наблюдалось, то был сделан еще один немаловажный вывод: выстрел однозначно был совершен из винтовки и с довольно значительного расстояния, поскольку звука выстрела ни подростки, ни дворник и никто иной не слышали. Предпринятое следствием обследование крыш и чердаков как близлежащих, так и удаленных домов ни к чему не привело: никаких следов стрелка обнаружено не было.
Предстояло в первую очередь искать не стрелка, а определиться с оружием, из какового был произведен выстрел, плюс заняться отысканием мотива убийства. После чего появится возможность и к обнаружению подозреваемого лица. «Ищи кому выгодно», — вот практически беспроигрышная формула для разрешения задач по поиску преступника. Вот кому была выгодна смерть простого коллежского регистратора? «Елистратушки», как пренебрежительно и с явной ехидцей обзывал народ столь мелкую чиновную сошку самого низшего четырнадцатого класса по Табели о рангах. Кому и какую опасность мог представлять «елистратушка», выходец из крестьян небольшой деревни в богом забытом месте на реке Наясолке близ Салманского леса? Что кроется за этим убийством, на первый взгляд совершенно случайным, не имеющим никакого основания, ни единого мотива? Но ведь наверняка Ефим Феоктистович Кержаков был убит не потехи ради (уж слишком сложным получается исполнение — убийца произвел выстрел с большого расстояния и по движущейся цели; такой точный выстрел не всякий стрелок может исполнить: требуется капитальная подготовка стрелка, но даже этого будет мало, стрелок должен обладать набором качеств для стрельбы на дальние расстояния, что само по себе редкость, хотя и такового исхода тоже нельзя исключать…
Вспомнился один случай, произошедший девять лет назад, когда Иван Федорович еще не был судебным следователем по особо важным делам. Произошедшая тогда череда смертей, никак не связанных друг с другом, поставила в тупик сыщиков и следователей, занимающихся этим делом. Судебный следователь с ног сбился, пытаясь отыскать что-нибудь общее в этих смертях. И отыскал! Этим общим было то, что осуществлялись убийства без всякой предварительной подготовки: преступник просто находил первую попавшуюся жертву и наносил ей от дюжины до сорока с лишком ударов ножом. Ни мотива, ни цели убийств выявлено не было. И тогда родилась версия, что преступник — человек если не явно умалишенный, то уж точно с психическими отклонениями. С появлением этой версии разыскные действия приобрели очертания осмысленных и движущихся в единственно правильном направлении: искали душевнобольного человека, лишенного сострадания, мук совести и прочих человеческих чувств. И нашли! Им оказался мужчина средних лет с умственным расстройством, не единожды занимавший койко-место в доме сумасшедших. Не подобный ли субъект с душевными отклонениями, решивший пострелять в людей, лишил жизни чиновника Кержакова, купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева? Просто так, потому что голос в голове приказал душегубствовать?..
Иван Федорович дальше пролистал папку и обнаружил, что коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков состоял в должности помощника асессора Губернской Казенной палаты. То есть «елистратушка» являлся помощником одного из двух ревизоров главного финансового учреждения всей Казанской губернии, а при отсутствии асессора, скажем, во время болезни или вакации[16] выполнял некоторые его функции. К примеру, мог исполнять поручения ревизионного характера и ездить в командировки с целью инспекторских проверок, скажем, правильности выплат в казну налоговых сборов с частных и казенных заводов. Здесь как раз и мог укрываться кончик ниточки, потянув за который можно было бы распутать и весь клубок. И умалишенного убивца сюда никак не приплести…
Иван Федорович отложил на время папку, достал памятную книжку и, поставив первую циферку, написал:
1. Проверить, кого ревизировал за последние полгода помощник асессора Кержаков.
Когда был обнаружен труп Кержакова, долго искали пулю. Вроде бы все было ясно: вылетела она из черепа в районе лба, и искать ее следует либо в подъездной двери дома, либо около стен. Воловцов представил, как искали пулю: судебный следователь в лупу осматривал деревянную входную дверь в подъезд, а полицейский надзиратель, едва не ползая на коленях возле стены, кидал в нее охапками снег. Тяжелая свинцовая пуля должна была отскочить от каменной кладки и упасть с ней рядом. Наконец пулю обнаружили. И совсем не там, где ее искали: пройдя сквозь плотную известковую штукатурку дома, она застряла в кирпиче, пробив и его на полтора дюйма[17]. Потом — такое мнение сложилось у Ивана Федоровича — судебный следователь долго гадал, что это за пуля такая, что, пробив насквозь человечью голову и толстую штукатурку дома, вошла столь глубоко в обожженный крепкий кирпич. Из какого такого ружья или винтовки она была выпущена.
А пуля и правда оказалась прелюбопытной. На фотографической карточке, приложенной к делу, можно было хорошо рассмотреть, что пуля, пробившая насквозь череп коллежского регистратора Кержакова и впившаяся в кирпич, была заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и имела явно выраженное шестигранное донце, чего судебный следователь по особо важным делам до нынешнего случая и не видывал. Грани проходили по всему корпусу пули и оканчивались к началу сужающейся вершинки. Выходило, что ружье или винтовка, из которой была выпущена такая пуля, имели ствол с шестигранной нарезкой. Это позволяло пуле прилегать к каналу ствола предельно точно, сильнее закручиваться при выстреле и лететь намного дальше и точнее обычной пули. На фотографии стояла отметка:
Калибр пули — 0,451 дюйма.
Иван Федорович написал в памятной книжке вторую цифру и рядом с ней дописал:
2. Узнать, из какого оружия выпущена пуля.
После чего закрыл первую папку и потянулся ко второй. Еще не взяв ее, Воловцов услышал негромкий стук в дверь.
— Войдите, — разрешил он и в ожидании, когда откроется входная дверь, повернулся в ту сторону…
Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло, коллежский регистратор, служивший в Четвертой полицейской части, только что вернулся в свой участок после инцидента в Лозовском переулке Суконной слободы. Инцидент — драка в веселом доме[18] между несколькими фабричными, которую Громыхайло прекратил не без помощи двух городовых, — закончился, естественно, в угоду служителей правопорядка и благочиния. Впрочем, Ферапонт и один справился бы с фабричными — парень он был едва ли не под сажень ростом, и кулачищи у него были подобно кувалдам, каковыми дробят камни на щебень. Стукнет разок таковым по башке — и тотчас в голове непроглядное марево. Это ежели сумеешь на ногах устоять и наземь не бухнуться в полнейшем беспамятстве. А так драки на Суконке — так местные жители именовали городскую слободу — делом были обыденным, в том числе и из-за женщин-блудниц.
Случилось же следующее: фабричный мастеровой Игнат пришел в веселый дом к девице Марфутке, которую завсегда выбирал, когда наносил визит в этот дом терпимости, ища телесных утех. Однако Марфутка уже как с четверть часа была занята каким-то мастеровым Селуяном. Да еще в очереди за ним стоял к ней Ванька Щербатый с Приозерной улицы. Возник нешуточный и принципиальный спор — кто следующий. Игнат имел моральное право войти сразу после того, как Марфутка освободится, — между ними завязывались отношения, напоминающие любовные. А Ваня Щербатый не мог уступить потому, что и без того уже протомился и не собирался дожидаться столько же.
Спор, как это нередко водится, скоро перерос в драку, в которую включились приятели зачинщиков. И пошло-поехало! Хорошо, что поблизости оказался Громыхайло (как-то случалось, что, когда имелась надобность в полиции, Ферапонт каким-то образом завсегда оказывался неподалеку), а не то драка непременно кончилась бы поножовщиной, а то и смертоубийством, что для Суконной слободы было делом ежели не обыденным, так случающимся нередко. Вообще, Суконка — шутка ли, более двух тысяч жилых домов — была местом неблагополучным и опасным для проживания. И не только для пришлых граждан, коих по надобности или по пьянке заносило в этот район города, но и для местных обывателей: здесь могли ограбить и раздеть до исподнего, а то и ножичком полоснуть для острастки. Так что, как только дело шло к вечеру, окромя пьяных да фартовых, никого на улицах слободы было и не сыскать.
Так вот: как только Ферапонт Громыхайло возвратился в свой участок, его тотчас отыскал участковый пристав и велел немедля прибыть к его высокоблагородию господину полицеймейстеру.
— Зачем это? — поинтересовался было полицейский надзиратель, на что получил от участкового пристава исчерпывающий ответ:
— А вот Павел Борисович тебе все и растолкует… Могу сказать, что он еще Ступина вызывает.
Делать нечего, коли начальник полиции призывает к себе, надобно без промедления мчаться сломя голову куда велено. А не то очень даже просто можно получить «на орехи».
Ферапонт Громыхайло метнулся в городское полицейское Управление на Воскресенскую улицу. Когда он, постучавшись, вошел в кабинет полицеймейстера Панфилова, там уже находился полицейский надзиратель Георгий Ступин, служивший в Первой полицейской части. Оно и понятно, почему Ступин уже пребывал в кабинете полицеймейстера. Ведь, чтобы явиться к полицеймейстеру Панфилову, Георгию Ступину было достаточно подняться с первого на второй этаж и доложиться: «Прибыл по вашему приказанию».
Георгий Ступин был немного знаком Ферапонту Громыхайло. Да и как было не знать Ступина. Ведь это был тот самый полицейский, который выследил и счастливо изловил маравихера Потапа Петергофского, выдающегося карманного вора-гастролера, аристократа уголовного мира, которого не смогли ни выследить, ни тем более изловить наиопытнейшие сыщики обеих российских столиц. За что Георгий Иванович получил «за особые подвиги и заслуги», как было написано в наградном рапорте, серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, а еще пятьдесят рублей единовременно и новый чин губернского секретаря[19].
— С Георгием Ивановичем я уже переговорил, — ответив на приветствие Ферапонта Громыхало, промолвил полицеймейстер Панфилов. — Теперь то же самое я повторю вам: — Вы откомандировываетесь в распоряжение судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова. Зовут его Иван Федорович. Он из Москвы…
— А чего это к нам московского следователя прислали? — поинтересовался Георгий Ступин.
— Убийства будет раскрывать, — на полном серьезе ответил полицеймейстер, не думая иронизировать.
— А сами мы что — не могем? — буркнул Ферапонт Громыхайло, которому вдруг стало обидно за казанских сыскарей в частности и за все губернские органы охраны правопорядка и благочиния в целом.
— У него предписание имеется от самого генерал-прокурора, — пояснил Павел Борисович. — А тут не поспоришь! Так что нам остается одно — исполнять без рассуждений и каких-либо сомнений…
— И вам тоже? — посмотрел на полицеймейстера вновь испеченный губернский секретарь.
— И мне, — качнул головой Панфилов. — Следователи, как вам известно, вправе и руководить полицейским сыском, и давать полицейским чинам поручения, которые те обязаны неукоснительно исполнять. И не опростоволоситесь там перед этим Воловцовым. Всю Казанскую губернию представляете как-никак! Чтобы он не вернулся в свою Москву с худым мнением о казанской полиции. Так что… ступайте. Он остановился в номерах Щетинкина…
Когда полицейские надзиратели покинули кабинет, Павел Борисович подошел к окну. Шел снег и ложился на торцовую мостовую главной улицы города мягко, почти бережно. Вот со стороны Поперечно-Воскресенской повернула на Воскресенскую улицу крытая деревенская повозка. Она ехала не спеша, и ее, как будто бы стоячую, обогнала карета, спешащая в кремль. А повозка все так же еле тащилась, и савраска, ее волочившая, не собиралась менять аллюр с шага на рысцу. Павлу Борисовичу на мгновение показалось, что он вовсе не полицеймейстер губернского города, а какой-нибудь полицейский надзиратель в уездном городишке. И прозябать ему в этой должности до скончания века, покуда не выйдет выслуга лет в тридцать, и не получит он за сие серебряную медаль с портретом государя императора Николая Александровича на лицевой стороне и пенсион в девяносто шесть рубликов в год.
«Хорошо, что я отдал этому Воловцову лучших полицейских, — подумал Павел Борисович. А то поначалу имелась грешная мыслишка сплавить московскому гостю за ненадобностью самых что ни на есть захудалых. Слава богу, вовремя рассудил, что коли что неладное случится — губернатор по головке не погладит. И нет никакой гарантии, что при неблагоприятном исходе дела ему не придется заканчивать свою службу начальником полиции в каком-нибудь Агрызе. К тому же расследовать эти три неприятных убийства, случившиеся сразу после Нового года, — в интересах и его, и этого судебного следователя по особо важным делам. Так что уж пусть у него все получится. С Божьей помощью, конечно… Ну и с помощью зарекомендовавших себя исключительно с положительной стороны полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина».
— Войдите, — произнес Иван Федорович и повернулся к входной двери своего нумера…
Прибывшие в нумера Щетинкина полицейские надзиратели справились у администратора, где проживает прибывший из Москвы судебный следователь Воловцов, дошли до его нумера и постучали. После услышанного разрешения войти вошли и поочередно представились.
— Очень приятно, — дружески пожал обоим полицейским руки Иван Федорович.
Потом тоже представился, предложил им снять верхнюю одежду. Полицейские надзиратели сняли свои серые форменные пальто-шинели и в ожидании посмотрели на Воловцова. Иван Федорович томить не стал и рассказал о цели своего приезда в Казань, а потом, подняв верхнюю папку, в которой находилось дело Кержакова, протянул ее Ферапонту Громыхайло.
— Познакомьтесь, господа, с делом, которое мы будем с вами расследовать. И повнимательнее… А лучше выучите его как «Отче наш»! Уверен, что вы люди толковые и на подобный подвиг способные. А потом мне бы хотелось услышать ваше мнение по этому делу.
— Сделаем все что можно, ваше высокоблагородие, — отозвался Громыхайло.
— Вот и чудненько, — весело ответил Иван Федорович и взял дело купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, родившегося в Казани в Ягодной слободе, выходца из крестьянского сословия.
Расшнуровав завязки папки, перевернул обложку из плотной бумаги. На первой странице вклеена фотография потерпевшего Вязникова, запечатленного в полный рост, сделанная, очевидно, по какому-то торжественному случаю. Фотография отретушированная, четкая. Купец был одет в европейскую рубашку навыпуск, поверх нее жилет, застегнутый на все пуговицы; брюки заправлены в сапоги. Судя по снимку, Андрей Вязников имел внушительную комплекцию, обладал широким разворотом плеч; лицо с правильным овалом обрамляла густая ухоженная бородка. Объем дела выглядел сравнительно небольшим — набиралось с полусотни страниц, разделенных на несколько частей металлическими скрепками.
Окончил купец Вязников четыре низших образовательных класса реального училища, а с двенадцати лет начал помогать отцу в торговле — тот держал хлебную лавку. С семнадцати лет самостоятельно занимался торговлей хлебом, вполне преуспел в этом деле и к двадцати пяти годам вышел в гильдейные купцы. Летом 1903 года купец второй гильдии Вязников задумал строить вальцовую паровую мельницу неподалеку от пристани Дальнее Устье. Мельница по проекту должна была иметь четыре этажа — два из которых к концу зимы 1904 года уже построили — котельную, машинное отделение и пристроенное к основному корпусу мельницы зернохранилище на триста тысяч пудов зерна. Кроме того, было заложено отдельно стоящее здание лаборатории, и уже был выстроен хозяйский дом в два этажа и восемь комнат.
Численность рабочих и служащих предполагалась до пятидесяти пяти человек, а ежесуточная норма помола муки четырех основных сортов до трех тысяч двухсот пудов. Годовая мощность помола, стало быть, предполагалась до одного миллиона двухсот пудов зерна. Масштабно!
Работать мельница должна была на местном и привозном сырье, доставляемом по железной дороге и по Волге. А поскольку предприятие было новое, то денег за помол — по сравнению с Савиновской мельницей, что расположена на реке Казанке, и паровой мельницей купцов Подоконниковых в Печищах на правом берегу Волги прямо супротив Казани — Вязников намеревался брать ненамного, но меньше, и это он неоднократно заявлял, в том числе и публично. А как же иначе привлечь крупных поставщиков зерна к новому и никому не известному покуда предприятию? И то, что цена за помол зерна будет ниже, нежели у известных мельницедержателей, как раз и могло вызвать большое неудовольствие среди конкурентов. К примеру, тех же самых купцов Подоконниковых.
Это была самая рабочая версия, и в своей памятной книжке под третьей цифрой Иван Федорович написал:
3. Выяснить, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.
Зацикливаться на одной версии, конечно, не следовало. Более того, наличие одной-единственной версии будет явным недочетом или даже ошибкой любого судебного следователя, ведущего уголовное дело. Работа с единственной версией чревата тем, что почти всегда, вольно или невольно, под эту версию подгоняются факты и находятся улики. Что в расследовании любых дел недопустимо. Именно поэтому Иван Федорович принял в расчет еще одну версию: убийство произошло по личным мотивам. Из-за денег или женщины… Смертоубийства нередко случаются именно по этим причинам. Вязников — молодой и перспективный купец, которого ожидало блестящее будущее. Через год-другой он пробился бы в купцы первой гильдии. Обладал немалыми средствами, вокруг него вертелось немало привлекательных женщин, одна из которых и могла стать причиной раздора между мужчинами, приведшей к смертоубийству. Разве такого не могло быть? Вполне правдоподобная версия…
Следователь по особо важным делам снова взял памятную книжку и под четвертой цифрой записал:
4. Не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера — из-за женщины, денег и проч.
Андрей Семенович Вязников был убит на своей строящейся мельнице одиннадцатого февраля выстрелом в голову. Он поднялся на площадку второго этажа, очевидно, для того, чтобы обозреть имеющиеся результаты строительства. Глубоко вдохнул свежий морозный воздух, а вот выдохнуть уже не довелось: упал с простреленной головой на каменные ступени.
Откуда был произведен выстрел, оставалось только предполагать. Судебный следователь Шалманов — а именно он вел это дело — нагадал, что, скорее всего, убийца стрелял из заброшенного сгоревшего дома саженей за триста, да еще с гаком от строящейся мельницы. Иначе бы человека с ружьем кто-нибудь непременно да заприметил бы. Но это была только догадка, причем весьма смелая — выстрел за триста с лишком саженей, — поскольку никаких следов пребывания стрелка ни в доме, ни около него обнаружено не было. Следы от обуви, конечно же, имелись. И не одного человека… Имелись и еще кое-какие следы пребывания: сюда заглядывали как по малой, так и большой нужде. Валялись газетные обрывки, оставленные справившими нужду и уже припорошенные снежком. Однако это были не те следы, каковые надеялся обнаружить судебный следователь Шалманов. К тому же не давал покоя следующий вопрос: это какое надо иметь зрение, чтобы за триста саженей попасть из винтовки в голову человека! Может, стрелял охотник? Из тех, что бьет белку в глаз, а рябчика влет?
А вот пуля — ее нашли на площадке второго этажа строящейся мельницы — была точно такая же, каковой был застрелен коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков: заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и с шестигранным донцем. Калибр пули был тот же самый: ноль целых, четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма. Срочно, как можно скорее надлежало узнать про винтовку! И как бы в унисон мыслям судебного следователя по особым делам Воловцова полицейский надзиратель Ступин отвел взгляд от папки с делом Кержакова и воскликнул:
— Это что же за винтовка такая с шестигранной нарезкой? Первый раз о такой слышу.
— Я знаю, — неожиданно промолвил Громыхайло и посмотрел сначала на Ступина, а затем на Воловцова.
Иван Федорович посмотрел на него заинтересованным взором:
— Вот как? И что за винтовка?
— Ну, как знаю, — пошел на попятную полицейский надзиратель. — Говорили о такой винтовке. А я, стало быть, слышал.
— Кто говорил? — не спускал взора с Ферапонта Громыхайло судебный следователь Воловцов. — И что слышал? — не собирался отставать от полицейского надзирателя Иван Федорович.
— От дружка своего Герки Шилохвостова слышал… Он тоже в полиции служит. Только в Нижнем Новгороде…
— Ну, что замолчал? Говори! — поторопил Воловцов увальня. — Тебя за язык нужно тянуть?
— Ну, а что говорить-то, — почесал себя в районе груди Громыхайло. — В прошлом годе он в Казань приезжал к своей родне, вот мы с ним и свиделись, вот он и рассказал…
— О чем рассказал-то? — начал потихоньку терять терпение судебный следователь Воловцов.
— Так о винтовке и рассказал, — глянул на коллежского советника как на несмышленого пацана Ферапонт Громыхайло. — Из нее в Нижнем Новгороде четверых человек завалили. Пули там такие же нашли, как вот эта, — ткнул полицейский надзиратель пальцем в фотографическую карточку шестигранной пули в деле коллежского регистратора Кержакова.
— И что это за винтовка? — напрягся и весь обратился во внимание Иван Федорович, поскольку вот-вот готов был разрешиться один из самых важных вопросов в деле о трех убийствах. — Размеры этой винтовки, как она выглядит? И вообще откуда она взялась? Кто ее изготовил?
— А винтовка это такая… — тут Громыхайло выдержал паузу, дабы придать последующей информации особую значимость. — Сказывали, изобрел ее какой-то аглицкий инженер по фамилии Витворт еще лет пятьдесят назад, — начал отвечать на вопрос судебного следователя Ферапонт Громыхайло. — Ну, что, винтовка как винтовка, только ствол ее имел шестигранную нарезку. И пуля, стало быть, тоже была шестигранной. Это, как сказывал мне Герка Шилохвостов, повышало точность и дальность выстрела. И пуля могла лететь аж дальше версты…
— Ну, за версту[20] не разглядишь, в кого стрелять, — резонно заметил Ступин. — Да и за полверсты ничего не углядишь.
— А вот и углядишь, — не согласился с товарищем Ферапонт Громыхайло. — В Нижнем одного промышленника убили аж с расстояния трехсот пятидесяти саженей[21]. Потому как винтовка эта была с ружейным телескопом, — разговорился наконец Громыхайло. — Это такая трубка с линзами, уменьшающими расстояние в несколько раз. Крепится она на верхушке ствола. Смотришь в эту трубку, и цель как на ладони. Даже если расстояние до цели — верста…
— А сама винтовка, она какую длину имеет? — поинтересовался Иван Федорович.
— Сказывали, где-то четыре фута[22], — последовал ответ.
— Благодарю вас за ценнейшую информацию, Ферапонт Ильич. — Иван Воловцов был искренен как никогда, поскольку после сказанного полицейским надзирателем Громыхайло многое или, по крайней мере, кое-что в делах Кержакова и Вязникова прояснилось. — Так значит, наш стрелок год назад отметился в Нижнем Новгороде?
— Так точно. — Ферапонт Громыхайло был доволен, что оказался полезен коллежскому советнику из Москвы. — Вероятно, его там как-то спугнули, вот он и подался к нам в Казань.
— Возможно, что так оно и произошло, — раздумчиво произнес Воловцов и вновь углубился в чтение папки с делом купца Вязникова.
После того как полицейские надзиратели прочитали все бумаги из папки с делом коллежского регистратора Кержакова, Иван Федорович передал им папку с бумагами, составленными в результате предварительного расследования убийства купца Вязникова, а сам принялся читать дело ротного командира 54-й пехотной резервной бригады штабс-капитана Леонида Мартыновича Алябьева.
Леонид Мартынович родился в городке Нерехте на берегу одноименной реки в Костромской губернии в семье мелкого чиновника, и в феврале 1904 года ему шел тридцать второй год. После окончания гимназии в Костроме юноша поступил на двухгодичные курсы Московского пехотного юнкерского училища, по окончании которого получает назначение в Казанский военный округ.
В Казани Алябьев начал службу подпрапорщиком в 54-й пехотной резервной бригаде генерал-майора Шелковникова в двести четырнадцатом резервном полку под командованием полковника Шлюповича и вскоре был произведен в офицерский чин. Годом ранее Алябьев дослужился до должности ротного командира и чина штабс-капитана. В воскресный день двадцать первого февраля Леонид Мартынович был убит выстрелом в голову в городском саду «Черное озеро», где он всякое воскресенье в полдень прогуливался со своей невестой Софьей Владимировной Радкевич, дворянкой белорусского происхождения. Пуля — та самая, длинная и узкая, с шестигранным донцем — настигла штабс-капитана Альбьева, когда они с невестой стояли, прижавшись друг к другу, у мраморной чаши фонтана в центре Черноозерского сада. Череп жертвы был пробит насквозь, и пуля, которую не сразу и отыскали, застряла в спинке деревянной обледенелой скамейки, что стояла напротив фонтана. Свидетелем случившегося происшествия стал Александр Юрьевич Павловский, приват-доцент Императорского Казанского университета, видевший у фонтана в Черноозерском саду эту влюбленную парочку. Он-то и показывал, что вначале замертво упал военный с простреленной головой. А вслед за ним, буквально по прошествии двух-трех секунд, рухнула в притоптанный снег и барышня, лишившись от увиденного зрелища чувств, что немудрено…
Городской сад «Черное озеро» находился в низине, меж Правой и Левой Черноозерскими улицами. Правая Черноозерская была улицей «верхнего» города, и с нее лучше просматривался городской сад. Однако, как удалось выяснить, сообразуясь с полетом пули, выстрел был произведен с чердака двухэтажного здания доходного дома купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской, находящегося аккурат против сада саженях в восьмидесяти. И опять-таки никто не заприметил стрелка, то бишь человека с длинной котомкой в руках или за плечами (ведь в чем-то надо же было переносить винтовку). Из чего напрашивался однозначный вывод: стрелок многоопытен и дело свое знает, как примерный ученик знает таблицу умножения.
Прочитав еще два последних показания из папки, Иван Федорович передал ее для прочтения полицейским надзирателям, а сам невольно углубился в размышления…
Как стрелку удается оставаться незамеченным с винтовкой длиною четыре фута? Может, она как-то складывается? Или отстегивается приклад? Но все равно нужен какой-то чехол, коробка или футляр, в котором стрелок должен переносить винтовку. Даже если приклад как-то складывается, ствол с казенником наверняка достигают длины двух с половиной или даже трех футов. Да еще ружейный телескоп… Все это надо в чем-то переносить. И это что-то — явно немалое по размерам — не может быть незаметным…
Иван Воловцов достал памятную книжку и под пятым номером записал:
5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуток поменьше.
Еще одно: почему никто не слышал выстрела, даже если он был произведен с не столь далекого расстояния, как в последнем случае со штабс-капитаном Алябьевым? Ведь должен же быть звук стрельбы! Может, стрелок пользуется каким-то устройством, заглушающим ее звук?
Так в памятной книжке появилась еще одна запись:
6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.
Немного подумав, Иван Федорович написал под цифрой семь:
7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное — это одно, а вживую услышанное — другое.
Словом, занять приданных ему двух полицейских надзирателей и заняться самому было чем…