Когда в него будет произведен выстрел, было более или менее понятно. Это случится в тот самый момент, когда он сядет за свой столик возле окна в ресторане гостиницы. Ведь прочий распорядок дня (кроме обязательного обеда в районе двух часов пополудни) неизвестен даже ему самому. Ну, не будет же стрелок ожидать его выхода из гостиницы днями и ночами? Вопрос другой — откуда может быть произведен выстрел?

Двухэтажный дом против гостиницы на улице Гостинодворской в качестве стрелковой позиции снайпера вряд ли бы устроил. Ни с крыши, ни из его окошек окна гостиничного ресторана не просматривались. Стрелковая позиция из дома наискосок тоже никуда не годилась: слишком острым выглядит угол просмотра, и сидящих у окон посетителей ресторана практически не разглядеть. Единственная устраивающая стрелка позиция могла быть только на первом этаже трехэтажного дома по Большой Проломной улице. Он стоял напротив и чуть-чуть наискосок от ресторана саженях в двенадцати от здания гостиницы. Затруднение состояло в том, чтобы попасть незамеченным на первый этаж дома днем, после чего занять там стрелковую позицию было непросто. Поскольку на первом этаже этого дома размещались работающие с утра и до семи-восьми часов пополудни два промтоварных магазина с витражным остеклением, чайная и сахарная лавки, цирюльня, сапожная мастерская с одним-единственным оконцем и контора швейной мастерской, что находилась на втором этаже. Как намерен произвести выстрел стрелок-снайпер, оставалось только предполагать.

* * *

В понедельник двадцать восьмого марта Иван Федорович особо тщательно одевался и приводил себя в порядок. Он будто готовился на прием к высокому начальству или на свидание, о котором мечтал не один и не два дня, а много больше. Причесался волосок к волоску, поправил воротник свежей рубашки, разгладил невидимые складки на сюртуке. Еще раз придирчиво оглядел себя в зеркало, после чего направился к входным дверям нумера.

По лестнице спускался не спеша — так не спеша осужденные на отсечение головы поднимаются на эшафот. Он не был до конца уверен, в какой именно момент будет произведет выстрел.

А ведь самое удобное место порешить его — это не стрелять в него через стекло окна гостиничного ресторана, а спуститься по лестнице следом за ним и, поравнявшись, выстрелить ему в голову. После чего просто выбежать из ресторана на улицу мимо растерянной публики и затеряться среди прохожих. А он… Он с простреленной головой просто грохнется срубленным деревом на ступени, и на этом закончится жизненный путь коллежского советника Ивана Воловцова, так и не ставшего статским генералом.

Иван Федорович едва не оступился, спускаясь с очередной ступеньки. Стоп. Что это за мысли такие? Громыхайло и Ступин вполне справятся со стрелком и его помощником, который на этот раз наверняка будет рядом с ним. Ферапонт, так тот один справится с тремя. Да и Георгий Ступин… Этому тоже палец в рот не клади — откусит всю руку и не поморщится…

Коллежский советник Воловцов вошел в ресторан этаким барином и сел за свой привычный столик возле окна. По улице проносились экипажи, сновали пешеходы, сетуя на снежную хлябь, по которой было затруднительно передвигаться пешком, и хаяли нерадивых дворников, которые попросту не успевали очищать тротуары от рыхлого снега.

Расторопно подскочил молодой официант с прилизанными волосами, зачесанными на пробор:

— Чего изволите, ваше высокоблагородие?

Иван Федорович изволил захотеть откушать сборную ушицу с расстегаями; свиную ножку, начиненную курами и белыми грибами; зырянских пельменей с лососем, лучком и перчиком; севрюжку в белом вине; паюсной белужьей икорки, а на десерт ананасное парфе и горячее какао. Когда официант спросил, что господин намерен пить, коллежский советник, немного подумав, заказал графинчик шустовской водки.

— Гуляем сегодня, — произнес негромко Иван Федорович самому себе, когда официант ушел, и посмотрел в окно. Но не заметил ничего такого, что стоило бы его внимания.

Когда, выкушав почти всю водочку из графина и откушав большую часть из принесенных блюд, Иван Федорович приступил к ананасному парфе, из сапожной мастерской дома напротив вышли полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло с длинным чемоданом в руках, похожим на дорожный саквояж, и Георгий Ступин. Посматривая на окна ресторана, они вели двух арестованных мужчин. Первый был чуть выше среднего роста, чернявый. Левый рукав пальто был пустой и болтался туда-сюда при каждом шаге безрукого. У второго, что был в бобровой шубе, руки были связаны. Из-за раскрытых дверей выглядывали испуганные лица еще двух мужчин. Один из которых был крепкий мужик сорока лет, со знатной бородой, растущей едва ли не от глаз (очевидно, держатель сапожной мастерской). Второй — молодой мужчина, а скорее парень был много моложе, лет восемнадцати. Верно, это был подмастерье бородатого сапожника.

Подкатил черный закрытый экипаж с возничим в полицейской форме и двумя городовыми на запятках. До поры полицейская повозка была спрятана за углом дома, чтобы не маячила понапрасну и не мозолила глаза кому не следует. Арестованных провели к экипажу. Когда усаживали однорукого, он повернул голову и кинул взгляд на одно из окон ресторана, за которым сидел Воловцов. Их взгляды на мгновение встретились. После чего однорукого усадили в экипаж, следом сели городовые и полицейский надзиратель Ступин, которому Ферапонт Громыхайло отдал чемодан-саквояж. А сам он перешел дорогу и направился ко входу в гостиницу.

Войдя в холл, полицейский надзиратель огляделся, свернул налево, прошел в ресторан и подошел к столику, за которым заканчивал трапезу судебный следователь Воловцов:

— Взяли, ваше высокоблагородие, — доложился Громыхайло и осклабился: — Обоих. Все вышло именно так, как вы и говорили, — добавил он, уважительно поглядывая на судебного следователя.

— Хорошо, — констатировал Иван Федорович и, благодарно глянув на полицейского увальня, благодушно добавил: — Везите их в управление, я вскоре подойду… Мне еще десерт доесть нужно. Вы, кстати, не бывали в этом ресторане?

— Как-то не доводилось, ваше высокоблагородие, — честно признался Громыхайло.

— Если как-нибудь надумаете, рекомендую попробовать зырянских пельменей с лососем, они здесь невероятно хороши!

— Всенепременно, ваше высокоблагородие! — отозвался Ферапонт Громыхайло.

Когда полицейский ушел, Иван Федорович выдохнул, отхлебнул остывшего какао и расплатился. После чего вернулся в нумер, оделся, вышел из гостиницы и, взяв извозчика — хотя вполне можно было дойти пешком, — поехал в Городское полицейское управление.