Иван Федорович любил поразмышлять. Частенько это приносило положительные результаты, которые впоследствии успешно реализовывались в ведении следственных мероприятий. Иногда нужная мысль приходила после долгих раздумий. Иногда идея возникала как озарение. Но, так или иначе, подумать во время топтания на месте в проведении следствия или попадания в тупиковую ситуацию, из которой не видно было выхода, весьма полезно. Вот и теперь, надолго задумавшись и ничего толком не решив, он решил привести в порядок свои записи. Макнув перьевую ручку в чернильницу, аккуратным ровным почерком написал: «Настоящими целями являются…» И тотчас отложил ручку в сторону. В голову пришла дельная идея, которая может показаться сумасшедшей. Но это только поначалу…

«А что, если использовать завербованного эсера Григория Резниковского… Уговорить его выступить в качестве заказчика цели? Скажем, на судебного следователя Воловцова! Сработать, как говорится, на живца… Сначала выманить из глубокой тени широкоскулого посредника, а когда на свет Божий из холодного мрака появится и однорукий исполнитель, вот тогда заарканить их обоих! — размышлял Иван Федорович. — Комбинация, конечно же, опасная и сложная. На первый взгляд со многими неизвестными, но ее следует тщательно продумать до самых незначительных деталей, чтобы не осталось ни одного нерешенного действия, ни одного белого пятнышка. Иначе можно лишиться жизни». Если будет допущена хотя бы крошечная ошибка, то в голову судебного следователя по особо важным делам прилетит удлиненная пуля калибра ноль целых четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма, у которой шестигранное донце.

Свою новую затею Иван Федорович обдумывал долго. Случалось, даже заговаривал сам с собою вслух. Наконец он откинулся на спинку стула, посидел так некоторое время, отдуваясь, словно после долгого изнурительного бега, затем поднялся, оделся и вышел из нумера.

Взяв извозчика, докатил до Собачьего переулка и неторопливо потопал к квартире, которую снимал Григорий. С некоторыми прохожими, что попадались ему навстречу, Воловцов раскланивался, хотя видел их впервые. И уж тем более ни от кого не прятался.

Когда дошел до квартиры Резниковского и постучал в дверь, ему никто не открыл. Ничуть не расстроившись, Иван Федорович присел на скамеечку и принялся дожидаться возвращения Гриши. Ждать пришлось не очень долго. Резниковский вернулся, но не один. Завидев сидящего на скамеечке судебного следователя по особо важным делам, Григорий стушевался, что-то сказал приятелю, шедшему с ним, и тот, поглядывая на Ивана Федоровича, ретировался.

— Здравствуйте, уважаемый Григорий Владимирович, — громко и радушно поздоровался судебный следователь Воловцов, поднявшись со скамеечки и подойдя к Резниковскому.

— Зачем же вы… ко мне домой вот так, у всех на виду… — растерянно произнес Гриша. — Можно же было встретиться где-нибудь на нейтральной территории… Было бы поаккуратнее.

— Можно было бы, — легко согласился Иван Федорович. — Но я пришел к вам официально, чтобы еще раз допросить вас относительно вашего участия в деле о вымогательстве денежной суммы в размере трех тысяч рублей у практикующего врача Вахмистрова, поскольку намерен вновь заняться расследованием этого преступления… Так вы будете говорить всем прочим, — много тише добавил судебный следователь. — Что касается вас, то на самом деле я пришел совсем по иной причине… Может, пройдем в дом?

Гриша Резниковский кивнул, открыл входную дверь и пропустил судебного следователя вперед. Зайдя вслед за ним, он оглянулся, внимательно посмотрел по сторонам и прикрыл дверь…

— А теперь слушайте, что вы должны сделать, — присев за стол в крохотной гостиной, произнес Иван Федорович, не сводя взора с Григория Резниковского. — Вам надлежит встретиться с вашим руководителем Гиршфельдом и сообщить ему об этом моем приходе. И о том, что я намерен поднять из архива дело о вашем вымогательстве денег у доктора Вахмистрова и возобновить проведение следственных действий. Вы меня поняли?

— Кажется, да, — не сразу ответил Гриша.

— Мне не надо: «кажется». Мне нужно: «да», — резко и жестко изрек судебный следователь, не оставив собеседнику ни возможности возразить, ни возможности отступить. И получил единственно устраивающий его ответ:

— Да…

* * *

Гирша Гиршфельд только что в конспиративных целях сменил очередную квартиру и теперь обустраивался в новой, что находилась на сугубо мещанской улице города, зовущейся Третьей Горой. С переездом ему помогали несколько его доверенных приспешников по партии социалистов-революционеров, в том числе и лучший пропагандист партии Феликс Глухих. Когда подошел Гриша Резниковский, все вещи в новую квартиру уже перетащили и теперь сидели в единственной комнате кружком и пили сладкий чай с пряниками.

— Ты припозднился чего-то, — с легкой укоризной посмотрел на Резниковского Гирша Гиршфельд.

— У меня гость был… незваный, — пробурчал Григорий. — И спровадить его было не так-то просто.

— И кто же это был? — поинтересовался Гиршфельд.

— Некто Иван Федорович Воловцов, — ответил Гриша. — Судебный следователь из Москвы.

— Что ему от тебя снова понадобилось? — поднял брови Гиршфельд. — Ведь он тебя уже допрашивал.

— Допрашивал, — кивнул Гриша Резниковский. — Теперь вот снова пришел допрашивать… — Он криво усмехнулся. — Говорит, дело прежнее о вымогательстве трех тысяч будет испрашивать из архива и снова открывать… Если он до всего докопается, — тут Гриша чуть помолчал, после чего закончил фразу: — То и мне, да и отцу крепко не поздоровится. Он же здешним генералам да прокурорам никому не подчиняется. И бумага у него с самыми широкими полномочиями от самого генерал-прокурора…

Сказав это, Гриша опустил голову. Смотреть на него было невыносимо больно. Возможно, в нем погибал крупнейший мастер сцены, второй заслуженный артист Императорских театров Владимир Николаевич Давыдов.

— Давайте, братцы, закругляться, — произнес Гирша Гиршфельд, попросив остаться Резниковского и Феликса Глухих.

— Ну что, рассказывай поподробнее, — приказал глава казанской эсеровской организации, когда остальные ушли.

— Ну а что тут рассказывать-то, — пожал плечами Гриша. — Подхожу сегодня к дому, а на лавочке у дома сидят «их высокоблагородие», — попытался вложить максимум язвительности и сарказма в последние слова Гриша Резниковский, и это у него хорошо получилось (драматический артист в нем точно погибал)… — Ногу на ногу сложили, меня, стало быть, дожидаются, — продолжил в насмешливом тоне социалист-революционер. — Увидел меня, поднялся… Подходит ко мне, напрашивается пройти в квартиру. Я его впускаю, а что еще делать? — развел руками Резниковский. — Он по-хозяйски садится за стол, усаживает меня против себя и начинает. Дескать, дело мое о вымогательстве денег у врача Вахмистрова с угрозами лишения жизни всей семьи в случае невыполнения моих требований он из архива изымает и заводит новое расследование ввиду вновь открывшихся обстоятельств. И если здесь, в Казани, дело это удалось замять, то в Москве этого сделать не получится, — поднял встревоженный взор на Гиршфельда Гриша Резниковский. — Причем дело мое будет на контроле у самого генерал-прокурора…

Резниковский шумно сглотнул и замолчал. Молчали и Гирша Гиршфедьд с Феликсом Глухих. Затем руководитель казанских эсеров в глубокой задумчивости посмотрел на Феликса и спросил:

— Ты с этим, Костиковым Борисом, связь держишь?

— Да. Каждый четверг с часу до двух пополудни он пьет кофей в кофейне Жаботинского, что на углу Рождественской улицы и Троицкого переулка, — ответил Глухих. — В этот день и в это время можно подойти к нему и обо всем договориться…

— Вот и договорись… насчет этого судебного следователя из Москвы, — глухо произнес Гиршфельд. — А ты, — он всем телом повернулся к Грише Резниковскому, — покажешь этого Воловцова тому, кто попросит это сделать. И ничего не бойся, — добавил Гирша Гиршфельд. — Не успеет твой этот Воловцов ничего против тебя предпринять. Времени у него на это уже не достанет…