Вице-губернатора Бураго однажды уже пытались убить. Как известно, он отделался легким ранением и несколькими днями пребывания в больнице, после чего приступил к исполнению прежних обязанностей. Менять жизненный уклад и свои принципы исполнения служебных обязанностей Дмитрий Дмитриевич решительно не собирался. И продолжал пресекать на корню всякие групповые выступления рабочих и крестьян против заведенных самодержавных порядков. Ибо где нарушается порядок, там следует ждать беды!
«Если происходит умножение беспорядков, то это несомненная слабость властей», — не единожды говаривал Дмитрий Дмитриевич и всячески старался подобных беспорядков не допускать.
Словом, вице-губернатор Бураго отнюдь не усвоил урок, преподнесенный ему социалистами-революционерами в конце 1903 года. И это хорошо осознавали те, кто причислял себя к стану его врагов и жаждал повторить попытку его убийства, только теперь уже более гарантированным способом. И такая попытка произошла и принесла столь ожидаемый результат. Наверное, в стане врагов вице-губернатора в день его убийства царил настоящий праздник, чего не скажешь о его семье и людях, хорошо его знающих и причисляющих себя к его друзьям, приятелям и сослуживцам. Сам губернатор Петр Алексеевич Полторацкий был крайне расстроен и на пару дней даже слег, почувствовав себя неспособным к исполнению обязанностей. Болело сердце, как будто кто-то время от времени сжимал его сильною рукою, и было затруднено дыхание. Как сказали врачи, обострилась сердечная астма, которая не беспокоила губернатора уже года три. Конечно, Иван Федорович Воловцов после случившегося злодейства нанес визит господину губернатору и сообщил, что расправа над статским советником Бураго стоит в ряду прочих убийств, совершенных в городе за последние три месяца. И что он, коллежский советник и судебный следователь по особо важным делам, берет это злодеяние в свое производство и надеется в скором времени выйти на след преступника.
— Делайте, что считаете нужным, — безвольно махнул рукой губернатор Полторацкий и с горечью и даже нотками мольбы в голове произнес: — Только найдите того, кто стрелял…
Судебный следователь Воловцов наметил для себя два пути ведения следственных действий. Первый из которых заключался в том, что надлежит искать широкоскулого посредника, очевидно, что-то учуяв, он съехал из нумеров «Волга» и теперь неведомо где проживал. Возможно, он был связующим звеном между заказчиком и исполнителем не только при убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова. Но и имел отношение к смерти купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева. Если дела обстоят именно таким образом, то не обошлось без его участия и недавнее убиение вице-губернатора Бураго, поскольку во всех четырех случаях пули, лишившие жизни всех этих господ, были выпущены из одного оружия — винтовки английского изобретателя Витворта. Стало быть, и исполнитель был один и тот же — тот самый стрелок-снайпер.
Второй путь состоял во внимательном и скрупулезном расследовании последнего убийства. Было известно, откуда прилетела пуля. Со второго этажа здания бывшего хлебного лабаза на перекрестке самых оживленных улиц города — Большой Проломной и Петропавловской. Стрелок должен был открыть два входных замка — висячий и нутряной, — войти, подняться на второй этаж, там открыть дверь в помещение бывшей хлебной конторы, занять стрелковую позицию, выждать появления в окне дома напротив вице-губернатора Бураго, прицелиться и выстрелить. После чего закрыть все двери и уйти.
Неужели никто его не видел? Это-то на одних из самых оживленных улиц города? Да быть такого не может! Следует просто получше искать свидетеля.
Все замки — два на первом и один на втором этажах — были вскрыты родными ключами, что было установлено экспертом безоговорочно. А откуда они появились у убийцы? Надлежало опросить всех, кто так или иначе имеет дело с хлебными лабазами, превращенными ныне в складские помещения. Кладовщик-то на складе наверняка имеется… На втором этаже была найдена шестигранная гильза, которая всецело соответствовала пулям с шестигранным донцем, обнаруженным ранее. Значит, стреляли именно отсюда, через окно.
Иван Федорович распорядился немедленно привести к нему в допросную кладовщика.
Никиту Ермолаевича Кутикова полицейские подняли прямо с постели и тотчас повели к судейскому следователю, не объяснив причины своего бесцеремонного отношения.
Кутиков был со страшного похмелья, что было видно по его опухшему лицу. Собственно, с похмелья по утрам он бывал практически всегда, но вот в последнее время с потреблением водки стал случаться явный перебор, сказывающийся по утрам головной болью, мрачным настроением, дрожанием конечностей и тяжкой слабостью во всем теле.
А все началось с этого нового знакомца в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра. Пришел он уже к закрытию склада, когда оставалось только собраться, позакрывать все замки и топать восвояси в свою комнатенку… И надо же было так надраться! А тут еще куда-то ключи от конторы запропастились.
Предложив подошедшему кладовщику стул, стоявший напротив, Иван Воловцов начал допрос. Задав обязательные вопросы, стал интересоваться далее:
— Никита Ермолаевич, ты знаешь, зачем мы тебя вызвали в полицию?
— Кто ж его знает? Сам в большой догадке. Мое дело маленькое. Вреда людям не делал.
— Из окна конторы, что ты сторожишь, был застрелен вице-губернатор Дмитрий Дмитриевич Бураго. Убили его прямо во время ужина с женой.
— Мать моя! Быть этого не может?! — ахнул Кутиков.
— Может… Ключи от конторы при тебе?
Махнув рукой, кладовщик отвечал:
— Потерялись где-то, видно, выронил спьяну.
— Был ли незнакомый человек в последние несколько дней, что хотел бы завязать с тобой знакомство?
— Был такой, — уверенно подтвердил Кутиков.
— А как он назвал себя?
— Валерианом.
— Расскажи поподробнее, как ты с ним познакомился.
— Спросил он меня что-то, а чего именно, так я сейчас уже и не помню, — виновато признался следователю Воловцову кладовщик Кутиков. — Потом разговорились мы. Оказалось, что он тоже родом из города Ядрин. Родился на Большой Сиротской. А я — на Троицкой улице неподалеку от церквы. Троицкая улица через квартал параллельно Большой Сиротской идет. Так что, может, мы и виделись когда… Да разве сейчас упомнишь всех! Память совсем плохая стала. У Валериана при себе имелась бутылка казенного вина[37]. Мол, припас для знакомого одного, но раз такой случай — встреча с земляком, — то знакомец обождет…
— А еще что-нибудь этот Валериан о себе рассказывал? — воспользовался паузой судебный следователь по особо важным делам.
— Вроде бы ничего такого, — тусклыми слезящимися глазами посмотрел кладовщик на Ивана Федоровича.
«Имя вымышленное, конечно», — подумал судебный следователь Воловцов, а вслух сказал:
— Хорошо, рассказывай дальше.
— Дальше не могу… — хрипло промолвил Никита Ермолаевич и поник головою.
— А что такое? — поинтересовался Иван Федорович, хотя прекрасно видел, что допрашиваемому стало худо: похмелье, оно и с ног свалить может, коли не поправиться вовремя. Еще малость, и из обессилевшего кладовщика уже ничего не выпытаешь…
— Мне бы шкалик на опохмел… Подлечиться, — произнес Никита Ермолаевич и задышал, как рыба, выброшенная на берег.
Судебный следователь глянул на полицейского надзирателя Ступина, что был вместе с ним. Тот понимающе кивнул и тотчас исчез, словно растворился. Материализовавшись через пару минут, Георгий Иванович вернулся с зеленой бутылкой водки имперского стандарта и маленьким толстостенным стаканом цилиндрической формы. Наполнив стакан едва ли не до краев водкой, Ступин протянул ее кладовщику.
Бережно взял стакан, Кутиков слегка приподнял его и произнес:
— За вас, господа полицейские. За здоровьице ваше!
Хмыкнув, Воловцов произнес:
— Благодарствуем. Хотя можно было бы и без этого.
Разом выпив, кладовщик Кутиков довольно крякнул и занюхал рукавом засаленного рабочего халата. Посидел так секунд пятнадцать, потом, порозовев лицом, глянул прояснившимися глазами на судебного следователя и промолвил:
— А дальше выпили евонную бутылку и перебрались в кабак.
— Какой?
— Да тут же рядом, на Петропавловской, — последовал ответ.
— Дальше, — потребовал Иван Федорович.
— А что было дальше — ничего не помню, — развел руками Никита Ермолаевич. — Хоть стреляйте меня! Как домой приполз — тоже не помню… Утром просыпаюсь — в кармане полбутылки. Похмелился и на работу пошел. Сунулся склад открывать, а ключей-то и нетути. Потерял по пьянке. Ладно, запасные ключи были. А то на работу не попал бы… А там опять набрался! В запой бы ушел, если бы не вы, господа полицейские, встряхнули меня. Благодарствую!
— Не распинайся тут, — угрюмо протянул Иван Воловцов. — А этого, Валериана, ты можешь описать?
— Дак, а чо, могу, — утвердительно ответил кладовщик, довольный, что его не стали ругать за утерю ключей. — Значица, был он в шубе и шляпе из фетру. Годов ему под тридцать, но тридцати еще нету. Лицо приятное у него такое, бабам, верно, такие нравятся. Только скулы малость широковатые. Но облика это его не портит… Ну, а что еще: мужик как мужик. Да, — припомнил еще что-то кладовщик Кутиков. — Говор у него… такой… как у образованных.
— Понятно, — изрек судебный следователь. — Еще что-то хочешь добавить?
— Хочу, — быстро ответил Никита Ермолаевич. И просительно посмотрел на судебного следователя.
— Говорите, слушаю вас, — в свою очередь посмотрел на кладовщика Иван Федорович.
— Водочки хотелось бы… еще… добавить малость, — негромко произнес Кутиков, стеснительно глядя мимо собеседника. — Трубы погасить надобно.
— Это как-нибудь уже сами, — закончил допрос судебный следователь Воловцов.
То, что широкоскулый посредник в бобровой шубе участвовал и в убийстве вице-губернатора Бураго, нашло свое подтверждение. Но вот где искать этого посредника?