Каким бы ни был хладнокровным и не склонным к самоедству Фрол Чагин, однако убить человека — это не комара прихлопнуть или назойливую муху. Где-то внутри чувствовалась не то чтобы усталость, а скорее истощение жизненных сил, как будто Фрол прошел враз двадцать верст, да еще при этом не ел и не пил и даже не присел ни разу! Вроде бы и еще с версту можно пройти, а вроде бы сил осталось лишь на то, чтобы лечь и надолго успокоиться.

Водки он не пил, а как еще отдохнуть, дать себе слабину и восстановить потраченные силы? Кроме водки, таковое отдохновение могут принести лишь женщины. В частности, те, которых не надобно долго обхаживать; встречать с букетом цветов в одной руке, а в другой — с бутылкой шампанского и заверять о наличии любовных чувств, при этом растрачивая себя до самого конца. Те, что вполне доступны с первого раза без всяких амурных переживаний. Заплатил ей деньги — и отдыхай как хошь и вволю! Ведь женщины нужны не только для продолжения рода и поддержания семейного очага. Но и для того, чтобы в их объятиях позабыть обо всех жизненных тяготах и передрягах и восстановить утраченные силы.

Именно такую мысль как руководство к действию подсказал Фролу Николай Трофимчук, не единожды таким образом получивший отдохновение как физическое, так и душевное, а потому прекрасно понимавший, что Фролу просто необходимо сделать паузу и восстановиться. Иначе может получиться, как с болтом, на который закручивают с силой гайку. А резьба возьми да и сорвись!

В каждом человеке есть такая резьба, вот только не каждый знает предел ее прочности. Николай сумел понять Фрола и осознал, что тот находится на пределе своих сил.

— Не против… Только я не хочу посещать дом свиданий и вызывать мессалину[35] к себе в гостиницу, — поставил условие Фрол Чагин.

— Я об этом уже подумал, — заверил друга Николай. — И снял на пару суток комнату на Старо-Горшечной. Туда и приглашу любодейку…

— А если она мне не понравится? — засомневался вдруг Фрол.

— Не понравится, — неожиданно хмыкнул Николай. — Глянешь на нее и скажешь… Женюсь! — И добавил, немного подумав: — Хотя лучше бы, конечно, не говорил.

Николай подбирал женщину не из двугривенных, что проживали в Мокрой слободе, и даже не рублевых, что промышляли вечерами в городских садах и парках. Жрица любви была истребована Николаем Трофимчуком из перворазрядного и не афишируемого широко борделя, что брали за ночь двенадцать целковых. Горизонталка, как подобного рода женщин звали городские «знатоки».

Когда Николай привез ее на экипаже и прошел в комнату, она не шибко удивилась, что мужчин оказалось двое.

— Вы не предупреждали, что вас будет двое, — промолвила блудница, мило улыбаясь, но неожиданно твердо заявила своим ангельским голосом: — Надлежит увеличить цену. Вас двое, и цены две.

— Не переживай, дорогуша, я сейчас уйду, — заявил ей Николай.

— А я и не переживаю, — ответила жрица и окинула взглядом Фрола, стоящего поодаль и, похоже, не знающего, как себя вести.

— Первый раз, что ли? — спросила блудница, сделав несколько шагов в сторону Чагина, когда за Николаем закрылась дверь.

Фрол молча кивнул.

— Ничего, я тебе помогу, милый, — покосившись на пустой рукав, промолвила участливо блудница. — Меня зовут Лу-Лу, если что. Снимай штаны…

Сутки не сутки, но вечер, половину ночи они провели вместе. Все, что они делали, — так это страстно любились, с головой утопая в омуте неги и наслаждения. Ничего подобного Лу-Лу не испытывала года полтора, что для нее самой выглядело большим откровением. Оно и понятно, при ее роде деятельности растрачивать себя на каждого клиента являлось непозволительной роскошью. А тут будто бы никаких оков!

Фрол, не имевший большого опыта в общении с фривольными дамами, вдруг всецело раскрылся. В какой-то момент он просто перестал понимать, кто он такой, где находится и как называется тот вихрь, закруживший его не на шутку.

Это было то самое действо, что так успешно сняло напряжение последних нескольких месяцев и выпрямило стальную пружину внутри него, сжавшуюся до такой степени, что грозила попросту лопнуть.

Когда все закончилось, Лу-Лу стала собираться, поглядывая на Фрола со спокойным умилением и, кажется, уважением.

— Если вдруг еще засвербит — зови… — такие были прощальные слова проказницы Лу-Лу.

Придя в бордель, она отсыпалась остаток дня, после чего уже вечером рассказывала своей товарке Зи-Зи:

— Представляешь, он однорукий, но иногда мне казалось, что у него обе руки, а то и три, поскольку он успевал все и даже больше. — Она хихикнула, и глаза у нее заволокло дымкой: — Взбудоражил он меня так, что сама не могла остановиться…

Потом пошли подробности, о которых говорят только самым преданным подругам.

Вскоре в бордель повалили гости. У мужчин горели глаза, многие из них пребывали под хмельком, и для девиц столь веселого заведения настала самая работа, требующая немалой отдачи. Вот только в душевности никто из них не нуждался.

В тот вечер и ночь Лу-Лу о Фроле больше не вспоминала…

* * *

В последних числах февраля Николай Трофимчук был неприятно удивлен одним обстоятельством. В дверь его нумера меблированных комнат «Волга» на Малой Лядской постучался и, не дождавшись приглашения, вошел его знакомец Феликс Глухих.

— Как вы меня нашли? — в крайнем недоумении поинтересовался Костиков-Трофимчук, представивший на мгновение, что это к нему постучался не знакомый социалист-революционер, а какой-нибудь полицейский надзиратель, да еще с городовым. После чего ухватили бы они его под белы рученьки и повели в полицейское отделение. Из какового такие, как он, чаще всего выходят прямиком в следственное отделение тюремного замка.

Нежданный визит указывал на то, что следовало безотлагательно съезжать из меблированных комнат «Волга» и переселяться в другое место.

Ответ не заставил себя ждать.

— После того как с вами расплатились за устранение штабс-капитана Алябьева, я шел за вами буквально по пятам, почти не скрываясь, — немного запальчиво произнес Феликс Глухих. — Но вы этого попросту не заметили. Вы даже ни разу не проверили, не следит ли кто за вами, хотя сделать это вы были должны, и не единожды. Такое ваше поведение крайне неосмотрительно, господин Костиков, — наставительно заключил эсер. — Впредь вам надлежит быть более внимательным.

— Вы пришли, чтобы сказать мне об этом? — не очень вежливо (и вполне обоснованно) произнес Николай.

— Не только, — спокойно глянул на Трофимчука Феликс Глухих. — Вам надлежит исполнить новое поручение.

— Что за поручение? — поднял взор на незваного гостя Николай.

— Об этом вам расскажет сам Григорий Арнольдович, — ушел от ответа молодой социалист-революционер. — У вас с ним встреча сегодня в восемь часов пополудни на катке в Панаевском саду. Кстати, вы умеете кататься на коньках? — глянул на Николая Феликс Глухих.

— Умел когда-то, — ответил Трофимчук. — Но не так, чтобы очень…

— Вот и славно. Заодно и восстановите свои навыки. А теперь разрешите откланяться, — промолвил Глухих, однако не совершил даже намека на поклон. Просто вышел из нумера и прикрыл за собой дверь.

Каток в Панаевском саду являлся, бесспорно, лучшим в городе. Знающие толк в катании на коньках по хорошему льду приходили именно в сад Панаева на Большой Лядской. С приобретением лет пятнадцать назад динамо-машины для парка, помимо электрического освещения объектов развлечений, досуга и отдыха парка, по периметру катка установили восемь больших фонарей и протянули сотню электрических лампочек. Стало светло почти как днем. Звучал духовой оркестр, вдохновляющий мастеров катания на коньках выделывать разного рода тройки, восьмерки и голландские шаги[36].

Гирша Гиршфельд катался на коньках прекрасно. Виртуозное выделывание им троек и восьмерок совсем не вязалось с тем, что он является руководителем эсеровской организации в Казани и инициатором террористических актов во исполнение революционной мести. Николай же катался посредственно, просто умел держаться на коньках и, отталкиваясь, ездить по кругу без крутых поворотов и без выделывания всяческих фигур.

Их встреча произошла прямо на катке под героико-патриотический «Марш Фанагорийского полка». Гиршфельд догнал Николая — что сделать было совсем нетрудно — и поехал с ним рядом.

— Вы просили о встрече, — начал разговор Николай.

— Именно так, — согласился Гиршфельд и извлек из кармана тренировочных брюк сложенную пятисотрублевую банкноту. — Ваш гонорар…

— Что на сей раз? — принял пятисотенную купюру Николай, приготовляясь выслушать новую просьбу-поручение лидера казанских эсеров.

— Надо убить вице-губернатора Бураго, — ничуть не смущаясь столь прямым высказыванием, произнес главный социалист-революционер Казани. — Один раз мы уже пытались это осуществить, но бомба лишь легко ранила его в висок и в шею. Теперь он ходит с охраной — не подступишься! А он, жестоко, с применением оружия подавляющий любые волнения крестьян и рабочих, как никто другой заслуживает нашей революционной мести. В Чебоксарском уезде он стрелял в безоружных людей, всего-то требующих законности и справедливости от уездного начальства! Он должен быть жестоко наказан за свое злодеяние! Вашему же другу с его навыками отличного стрелка, полагаю, никакая охрана не помешает. Не так ли? — в упор глянул на Николая Гирша Гиршфельд.

— Так-то оно, конечно, так, — вынужден был признать правоту слов эсера Коля Трофимчук. — Только вот согласится ли он…

— А вы сделайте так, чтобы согласился. У вас миссия такая… Гонорар-то вы приняли, — без малейшего намека на укор промолвил Гиршфельд.

— Хотите, чтобы я вернул вам деньги? — сделал вид, что вот-вот достанет пятисотенную и возвратит ее Гиршфельду.

— Ну что вы, ни в коем случае, — вполне искренне произнес тот. — Только вы уж постарайтесь…

* * *

Когда Николай сообщил о новом «поручении» и обстоятельствах, при которых произошел разговор, Фрол только пожал плечами. Ему теперь было все равно, кого убирать: конкурента, соперника в сложившемся любовном треугольнике или вице-губернатора, исполняющего свой долг. Одно только обстоятельство обеспокоило Фрола Чагина. Это то, что заказчикам стало известно местопребывание Николая.

— Тебе надо срочно убираться из своей комнаты, — заявил Фрол.

— Уже, — успокоил друга Николай. — Снял квартирку недалеко от тебя.

— Хорошо… А как связь с ними держать будешь? — поинтересовался Фрол. — Вдруг им еще понадобится еще кого-нибудь убрать.

— Записочку им черкну, — улыбнулся Трофимчук (верно, он уже думал об этом). — И через какого-нибудь пацаненка передам либо их главному, либо тому, что со мной дела имел и выследил, где я живу. Что, мол, каждый четверг буду пить кофей в кофейне Жаботинского на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка от часу до двух пополудни…

* * *

Увидеть и хорошо разглядеть вице-губернатора не составило большого труда: Дмитрий Дмитриевич ни от кого не прятался, часто был на людях, хотя и с охраной, которая блюла его безопасность. А еще статский советник Бураго не менял своих привычек и, как обычно, каждое утро выезжал в своем экипаже из дома, где квартировал, в Губернаторский дворец принимать посетителей. Жил Дмитрий Дмитриевич на квартире в доме Жарова, построенном более полувека назад по проекту казанского губернского архитектора Фомы Ивановича Петонди. Двухэтажный дом на углу улиц Петропавловской и Большой Проломной с анфиладами, где продавались фрукты, овощи, колониальные и промышленные товары. А на втором этаже находились квартиры и жилые комнаты. В одной из таких квартир, окна которой выходили в точности на перекресток, с единственным на все здание балконом с коваными ажурными ограждениями и проживал казанский вице-губернатор Дмитрий Дмитриевич Бураго.

На другой стороне перекрестка, прямо напротив, находился бывший торговый павильон хлебного базара в два этажа, превращенный ныне в складские помещения. Когда Фрол, прохаживающийся возле близлежащих домов и высматривающий лучшую позицию для выстрела, остановился возле бывшего торгового павильона, то понял, что лучшей позиции, нежели этот дом, вернее окна его второго этажа, ему не отыскать. Только вот как незамеченным пробраться на второй этаж? И что там находится, на втором этаже? Самому соваться в этот дом было бы верхом неосторожности. Да и посылать туда Николая, чтобы он разведал, что с этим домом да как, тоже не сильно хотелось. Однако делать было нечего, и на следующий день Трофимчук отправился на рекогносцировку. Вернулся Николай к вечеру, был весел, и от него крепко пахло водкой.

— Ты что, выпил? — в голосе Фрола послышалось недовольство, и он нахмурился. Не то чтобы у них с Николаем существовал «сухой закон». Просто так, в плане бытовом, выпивка не поощрялась и не практиковалась…

— Есть немного. Но ты уж не серчай, для дела нужно было, — так ответил на вопрос друга Николай, ничуть не чувствуя себя виноватым.

— И для какого же такого дела? — не без язвочки в голосе поинтересовался Чагин.

— А вот для какого, — вынул связку, состоящую из нескольких ключей, Николай. — Вот этот, — ткнул он пальцем в большой ключ для сувальдного замка, — от входной двери на склад. Этот, — он указал на похожий ключ, — от висячего замка входных дверей. А вот этот, — указал Трофимчук на небольшой аккуратный ключ, — от конторы, что расположилась на втором этаже. Только там конторы уже нет, съехали оттуда хозяева. И помещение просто закрыто, чтоб мебель и прочие конторские атрибуты не растащили…

— Где взял ключи?

— У моего нового друга из кармана выпали, — последовал ответ.

— Новый друг — это тот, с кем ты выпивал? — поинтересовался Фрол уже без укоризны в голосе.

— С ним самым, — кивнул Николай. — Только я выпивал, а он — пил…

— А этот новый друг — он кто? — интерес к новому знакомому Николая у Чагина покуда не угасал.

— Кладовщик, — ответил Трофимчук и ухмыльнулся. — И он очень любит водочку кушать.

— А назавтра он не хватится ключей-то? — задал вполне резонный вопрос Фрол Чагин.

— Завтра он ни черта помнить не будет, уж больно шибко напился. К тому же у начальника склада также имеются ключи. Но все равно, — тут Николай совсем трезво посмотрел на Фрола, — дельце следует обделать поскорее, покуда замки на складе не поменяли.

Последнюю фразу Трофимчук мог и не говорить: Фрол и сам все прекрасно осознавал. Поэтому вечером следующего дня — это была среда — захватив футляр-саквояж с винтовкой, направился на Большую Проломную.

Бывший хлебный лабаз был закрыт на висячий амбарный и нутряной замки. Дождавшись, когда ни на Петропавловской, ни на Большой Проломной улицах не будет видно ни прохожих, ни экипажей, Фрол быстро открыл висячий замок. Затем положил его в карман и стал открывать врезной сувальдный замок. Когда он открыл замок и уже вознамерился войти, по Большой Проломной улице пробежал пацаненок лет девяти-десяти. Он мельком глянул на Фрола и побежал дальше. Чагин вошел в коридор, прикрыл дверь, запер ее на ключ и какое-то время стоял не шевелясь, будто о чем-то задумавшись. Что-то мешало начать действовать дальше. Это как легкое покалывание стопы при ходьбе. То ли в башмак попала соринка, то ли в носок… Только колется — не сильно правда, — и это, увы, не доставляет удовольствия. Напротив, вроде бы мелочь, а настроение портится. И надо бы остановиться, снять башмак и вытряхнуть из него соринку. Ан нет. Что-то заставляет идти дальше, не обращая внимания на легкое покалывание…

Так и теперь: увидев мальчишку, Фрол подумал вернуться. Все-таки он видел его. И при необходимости, возможно, сможет опознать. И если пацану веры особой и не будет, ситуация все же может сложиться весьма неприятной. Однако мысль появилась и вскоре пропала, а сделать задуманное следовало сейчас. Поскольку столь благоприятного момента, как нынешний, может более и не найтись. И Фрол, постояв малость, пошел по коридору, подсвечивая себе огарком свечи, что прихватил с собой вместе со спичками.

Коридор скоро закончился, и в неясном свете свечи Чагин увидел ступени, ведущие на второй этаж. Он поднялся по ним, нашел дверь бывшей конторы, открыл ее и, затушив свечу, прошел к окну. Окна противуположного углового дома были хорошо видны, поскольку находились всего-то саженях в пятнадцати-шестнадцати. И через неплотно закрытые шторы было видно, как в хорошо освещенной столовой комнате служанка накрывает ужин.

Фрол раскрыл удлиненный чемодан, похожий на дорожный, достал и зарядил винтовку, разложил приклад и, раскрыв одну створку окна и поставив ствол на сошку, принялся целиться.

Через несколько минут в доме напротив на втором этаже с балконом стол для ужина был накрыт. При желании Фрол мог бы разглядеть, что у вице-губернатора имелось на ужин, но это мало интересовало Чагина. Он ждал появления самого Бураго. Однако первой вошла пышнотелая женщина и уселась за стол прямо лицом к окну. Не дожидаясь появления хозяина квартиры, дама быстренько налила себе рюмочку из пузатого графина и махом опрокинула ее. Верно, ее мучила жажда. Затем вошел Дмитрий Дмитриевич в атласном халате. Он глянул на супругу, неодобрительно покачал головой и сел прямо против окна. Фролу хорошо был виден профиль вице-губернатора — цель была как на ладони. Чагин вдохнул, выдохнул и, затаив дыхание, совместил центр перекрестья прицельной сетки ружейного телескопа с виском Бураго. После чего нажал на спусковой крючок. Затем сложил приклад, уложил ружье в чемодан-футляр, закрыл его на оба замочка и покинул помещение бывшей хлебной конторы, заперев ее на ключ. Спустившись по ступеням на первый этаж, прошел коридором до входной двери, чуть приоткрыл ее и прислушался. Он уже хотел выйти, как послышался шум проезжающего экипажа. Дождавшись, когда стихнет шум, Фрол выглянул и, убедившись, что на обеих улицах никого нет, вышел. Он почти бегом спустился со ступенек крыльца и пошел по Большой Проломной в сторону Рыбнорядской площади. От нее до нумеров Афанасьева было рукой подать…