Раненько поутру в дверь нумера Фрола постучали. Фрол накинул халат и пошел открывать. На пороге стоял Николай Трофимчук.
— Едва дождался утра, — сообщил он. — Я тут свел новые нужные знакомства. Теперь заказы пойдут один за другим. Только успевай!
— Рассказывай, — присел на диван Фрол и заложил ногу на ногу.
— Ты слышал что-нибудь о социалистах-революционерах? — начал Николай Трофимчук.
— Так, краем уха, — ответил Фрол.
— Познакомился я тут с одним… — продолжил Николай. — В Алафузовской фабричной столовой агитировал рабочих бастовать и требовать от владельца фабрики установления десятичасового рабочего дня с сохранением жалованья и отмены штрафов.
— Как тебя туда занесло? — в удивлении поднял брови Фрол.
— Стезя у меня такая, — совершенно серьезно ответил Трофимчук и посмотрел на друга, продолжавшего пребывать в легком недоумении, — бывать в разных местах и присматриваться к разным людям по причине, нам обоим хорошо известной.
— Да понял я, понял, — произнес Фрол и добавил: — И что, каков результат знакомства?
— Этот агитатор, а зовут его Глухих Феликс Михайлович, обещал меня познакомить с их главным. Сегодня в обед с ним как раз встречаюсь… — доложил Николай.
— А как этого главного зовут? — поинтересовался Фрол.
— Гирша Гиршфельд, — промолвил Трофимчук и вопросительно посмотрел на Чагина: — А что?
— Ничего, — ответил Фрол и почувствовал легкое беспокойство. После чего добавил: — Будь с ним поосторожней…
Руководитель казанских эсеров оказался человеком небольшого росточка, темненький и верткий. Вьющиеся волосы зачесаны назад, глаза за стеклышками пенсне умные и проницательные. «На беса похож», — невольно подумал Николай, вспомнив когда-то увиденную им открытку «Служанка и нечисть». На ней было нарисовано в точности такое же лицо.
— Вот тот человек, о котором я тебе говорил, — указал на Трофимчука Феликс Глухих.
Темненький и верткий с интересом взглянул на Николая и протянул узкую сухую ладонь:
— Григорий Арнольдович Гиршфельд, — представился он.
— Борис Самсонович Костиков, — назвал себя Коля Трофимчук вымышленным именем.
— Не буду ходить вокруг да около, мы люди деловые, — с места в карьер начал Гиршфельд. — В Нижнем Новгороде наши братья по партии привели в исполнение приговор, объявленный начальнику Нижегородского охранного отделения ротмистру Крешнеру, слишком рьяно взявшемуся за выявление членов нашей партии и их аресты. Четыре пули в спину — и нет Александра Власьевича. В патриархальной Пензе, — продолжил зачем-то перечислять деяния социалистов-революцонеров главный казанский эсер, — в два раза меньшей по площади и численности населения, нежели наша Казань, усилиями членов нашей партии приказал долго жить помощник полицеймейстера Михаил Занин. Понадобилось всего две пули — одна в легкое, другая в сердце, — чтобы угомонить этого терзателя трудового народа. А мы тут недавно постановили ликвидировать за притеснения и издевательское отношение к крестьянам земского начальника Шунгурова. Исполнитель уже держал его на мушке, а вот выстрелить не сумел. Духу не хватило! Нет, знаете ли, для выполнения подобных дел надежных и исполнительных товарищей…
Произнеся это, Гиршфельд какое-то время испытующе смотрел на Николая Трофимчука. Но тот речам главного казанского эсера внимал хоть и внимательно, но спокойно, и ничего по его лицу Григорий Арнольдович прочитать не сумел.
Еще малость помолчав, Гиршфельд продолжил:
— В конце прошлого года наша организация понесла значительные потери: была полностью арестована, то есть ликвидирована наша боевая дружина, как раз и занимающаяся делами по ликвидации враждебных народу элементов. Не только облаченных властью, но и рьяных приспешников людоедского царского режима. К примеру, дружиной был ликвидирован почтово-телеграфный служащий первого разряда Снятков Иван Иосифович. Он отказался подписывать требование о забастовке и отговаривал служащих и рабочих почты подписываться под этим требованием и тем паче принимать участие в забастовке. Прямо у дверей почтового ведомства его и застрелили, — не без удовольствия произнес Гиршфельд. — И ликвидация конного городового Пономарева. Этот сатрап царского режима во время экспроприации ценностей в ювелирном магазине оказал отчаянное сопротивление, будто это были его ценности, и, будучи раненым, сам смог ранить двух наших собратьев и сорвал тщательно спланированную экспроприацию. Мы его добили прямо в земской больнице… Там у нас тоже есть свои люди.
Зачем говорил все это главный социалист-революционер города постороннему человеку, Николай так и не понял. Наверное, Гирша Гиршфельд хотел подчеркнуть значимость созданной организации и то, что лучше не идти ей наперекор и не перечить. Ну так Трофимчук и не планировал о чем-либо спорить. Как и не собирался снижать стоимость «услуги»…
— Так вот: после арестов, проведенных царской охранкой, людей, которым бы можно было поручить осуществление актов возмездия, практически не осталось, — продолжил свои разглагольствования Гиршфельд. — Конечно, мы будем готовить новую боевую дружину, но на это понадобится время, и, полагаю, немалое. Ведь их вначале нужно отобрать, потом предстоит обучить и подготовить… А заявлять о себе и осуществлять революционную месть сатрапам самодержавия мы должны сегодня. Мы должны сейчас… Итак, сколько вы хотите за совершение актов возмездия? — резко перевел тему разговора в практическое русло Гиршфельд.
— Я хочу пятьсот рублей за то, что доложу о вашей просьбе своему знакомому и похлопочу, чтобы он принял ваше предложение. И если он согласится, то по исполнении работы еще пять тысяч.
— Не много ли за один точный выстрел? — покосился Гиршфельд на Николая.
— Такая такса, — отозвался Трофимчук таким тоном, словно речь шла о глажке белья или выгуливании собаки.
— Хорошо, годится, — согласился Гирша Гиршфельд, чуть подумав. — По завершении, если все будет исполнено правильно, у меня будет еще один заказ. А пока — слушайте…
И Гирша Гиршфельд стал рассказывать про то, как одиннадцатого февраля двое пропагандистов-агитаторов проникли в расположение 54-й пехотной резервной бригады агитировать солдат восставать против своих командиров и не выполнять их приказы, если они идут вразрез с интересами самих солдат. И тут в одной из рот вдруг появился ротный командир в чине штабс-капитана. И едва ли не с кулаками прогнал обоих пропагандистов из расположения части, наказав им, что при следующем их появлении в расположении бригады он сдаст их жандармам.
— Это был как плевок в лицо нашей организации, вы согласны со мной? — испытующе посмотрел Гиршфельд на Николая.
Трофимчук понимающе кивнул. А что еще оставалось делать? Не спорить же с главным казанским социалистом-революционером!
— Этого штабс-капитана зовут Алябьев Леонид Мартынович. Мерзкий тип, скажу я вам… — поморщился Гиршфельд. — Таковых, не задумываясь, надлежит попросту убирать с дороги, что ведет нас к светлому будущему. Да, — вспомнил революционер одну существенную деталь, — по воскресным дням этот офицеришка имеет привычку прогуливаться по Черноозерскому саду…
Гирша Гиршфельд скривился в усмешке и стал похож на персонажа альпийского фольклора Крампуса, то бишь рождественского черта, правда, без рогов, копыт и мешка за спиной.
Николай кивнул:
— Я передам ваши слова, возможно, что они будут важными.
Потом главный казанский эсер стер с лица усмешку и произнес:
— Жениться он, видите ли, собрался… Но мы ведь ему это сделать не позволим, верно?
Николай лишь сдержанно кивнул.
На том и расстались…
Фрол Чагин на устранение штабс-капитана свое «добро» дал — ежели взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Алябьева Фрол увидел дважды: когда он возвращался к себе на казенную квартиру и когда выходил из расположения своей роты, а поэтому запомнил его очень хорошо.
Еще Чагин пару раз прогулялся по Черноозерскому саду, высматривая дома, с которых открывается хорошая позиция для выстрела.
Подступиться к казенной квартире, где квартировал штабс-капитан, не имелось никакой возможности: домов или укрытий поблизости не имелось. Конечно, можно было бы выстрелить с ближнего расстояния, но в таком случае невозможно было бы остаться незамеченным. А раскрывать себя или заиметь свидетелей, которые могли бы его описать, в планы Фрола Чагина покуда не входило…
Подходящим для стрелковой позиции ему показался двухэтажный доходный дом купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской. Дом находился аккурат против сада саженях в восьмидесяти, и с его чердака поразить любую мишень на территории Черного озера для мастера своего дела было задачей незатруднительной.
Чагин походил вокруг выбранного дома, потом вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Чердак был открыт настежь. Мало того, похоже, он не закрывался вовсе и в летнее время использовался как место для сушки белья. Высмотрев все, что он посчитал нужным, Фрол, также никем не замеченный, как и вошел, оставил доходный дом, намереваясь в ближайший воскресный день засесть с утра у слухового окна, дождаться появления штабс-капитана Алябьева в Черноозерском саду и убить его выстрелом в голову. В своих мыслях Фрол уже не называл убийство такими словами, как устранение, ликвидация и тому подобное. Чего юлить-то: убийство, то бишь лишение жизни человека насильственный путем, оно убийство и есть.
Покуда Фрол готовился исполнить заказанный «акт возмездия», социалисты-революционеры тоже вовсю готовились: провели две акции экспроприации денежных сумм из частных магазинов и, одевшись в монашеские одеяния, ограбили одно из почтовых отделений Казани. С трех акций было выручено четыре тысячи семьсот рублей. Да в партийной кассе имелось девятьсот тридцать рублей. Таким образом, нужная сумма в размере пяти тысяч пятисот рублей была благополучно собрана.
Двадцать первого февраля, в воскресенье, покуда еще не рассвело, Фрол со своим дорожным чемоданчиком беспрепятственно проник на чердак доходного дома купчихи Гордеевой и устроился возле слухового окна. Несмотря на предрассветную дымку, сад «Черное озеро» неплохо просматривался: виднелись вычищенные от снега еще со вчерашнего дня аллеи, летний ресторан, закрытый с первыми морозами, обледенелая чаша фонтана.
Фрол зарядил винтовку, поставил середину ствола на сошку и повернул барабан ружейного телескопа на пол-оборота влево: расстояние до цели было намного меньше, нежели триста сажен. После чего позволил себе вздремнуть. Все эти его действия походили на его первое дело в Нижнем Новгороде, когда он «наказал» мерзавца и мошенника Мартына Фабрициуса, до нитки обобравшего Колю Трофимчука.
Рассвет Фрол в дреме пропустил, а вот ближе к полудню сделался бодр, головою ясен и глазами остер. И теперь, когда полностью рассвело, Черноозерский сад смотрелся как на ладони.
Эта парочка явно влюбленных друг в друга людей появилась где-то около часу пополудни. В телескопический прицел было прекрасно видно, как бережно относится мужчина к своей даме, держащей его под руку, и как она нежно на него посматривает. Это были штабс-капитан Алябьев и его возлюбленная. Они медленно шли по аллее и о чем-то оживленно разговаривали. Очевидно, строили планы, как они будут жить вместе, когда поженятся. А в этой жизни далеко идущие планы — это Фрол, несмотря на свой возраст, уже хорошо понимал — строить невозможно, потому как планида может выкинуть такое залихватское коленце, что все надежды и расчеты молодых людей полетят в тартарары.
Когда парочка влюбленных подошла к фонтану и остановилась, прижавшись друг к другу, и вот-вот должен был состояться столь желанный для обоих поцелуй, Фрол Чагин, наведя перекрестье прицельной сетки ружейного телескопа по центру головы штабс-капитана Алябьева, бездумно и хладнокровно нажал на спусковой крючок. Раздался глухой щелчок, скорее похожий на треск, и мужчина у фонтана Черноозерского сада упал с простреленной головой. Через пару секунд рухнула на тропку и барышня, возможно лишившись чувств от только что случившегося. К фонтану побежал какой-то мужчина, прогуливающийся неподалеку, но что происходило дальше, Чагина уже мало интересовало.
Фрол сложил приклад, уложил винтовку в футляр-саквояж и покинул чердак. Неслышно ступая, он спустился по ступенькам лестничного марша и вышел на улицу. Возле дома никого не было. Только когда он выходил со двора, навстречу ему попалась жующая старуха с ломтем хлеба в руке и пестрым платком, повязанным на высохшей голове. Она шла, глядя себе под ноги, и на Фрола не посмотрела.
«Везет мне покуда», — подумалось Чагину, шагающему по направлению к улице Пушкина. Но он начинал осознавать, что главное слово в этой его мысли не «везет», а «покуда»…