Казань встретила Фрола с Николаем дождем с мокрым снегом. Декабрь девятьсот третьего года мало отличался от ноября. Разве только утренники были морозней и лужи стояли подернутые ледком, хрустевшим под подошвами сапог. Да на липах и дубах уже сошла листва, и теперь все деревья стояли голые и казались жалкими и безжизненными. В общем, картина природы была неприглядная и настроение создавала безрадостное.
Почему местом пристанища была выбрана Казань? Потому, верно, что она являлась таким же губернским городом, как и Нижний Новгород, и мало чем от него отличалась. Разве что количеством населения (его тысяч на тридцать было больше, нежели в Нижнем Новгороде), наличием в городе мечетей да отсутствием такого масштаба ярмарки, известной, без преувеличения, всей империи, включая ее окраины.
Поселились Вячеслав Ильич Шмутько и Борис Самсонович Костиков в разных местах, но недалеко друг от друга, чтобы видеться без особых сложностей и временных затрат. К примеру, случись какая важная весть, так чтобы один донес ее до другого минут за десять. Шмутько обосновался в нумерах мещанина Афанасьева на полквартала выше Рыбнорядской площади, а Костиков нашел себе пристанище в меблированных комнатах «Волга», что на Малой Лядской.
Коля Трофимчук, то бишь Борис Костиков, быстро завел в городе нужные и полезные знакомства. Добродушная улыбка, открытое лицо, манеры человека, ведающего о том, что такое этикет и такт… Буквально через две недели он сделался своим человеком как в Купеческом клубе, так и в клубе Общества приказчиков. Несколько раз в качестве приглашенного гостя побывал в Дворянском собрании, где также умудрился свести полезные знакомства и оставить впечатление приятного человека.
В пятницу восемнадцатого декабря Трофимчук-Костиков имел разговор с товарищем управляющего Пороховым заводом подполковником Ираклием Георгиевичем Коркией. Состоялся разговор на площади Порохового завода, где Трофимчук поджидал подполковника Коркию. Представившись Борисом Самсоновичем Костиковым, Николай начал разговор таким образом:
— Мне известно, кто вы такой и каким образом добываете себе средства для обеспеченной и насыщенной благоденствием и удовольствиями жизни. — Николай в упор посмотрел на подполковника Коркию своими чистыми и ясными глазами и чуток ободряще улыбнулся, дескать, кто не без греха? Заметив неудовольствие в глазах товарища управляющего Пороховым заводом и явное желание непременно и поскорее завершить разговор, Трофимчук поспешил добавить: — Конечно, вы можете сейчас уйти, не дослушав меня, но…
— Да, я сейчас именно так и сделаю, — предпринял было попытку подполковник Коркия обойти Трофимчука и уйти с площади. — Шантаж, что вы намерены предпринять, со мной у вас не пройдет. Я — честный человек и слушать ваши бредни более не намерен…
— Господин Кержаков, Ефим Феоктистович, помощник асессора Казенной палаты, который, как вам известно, обязан следить и контролировать доходы и расходование казенных средств, отнюдь не считает вас честным человеком, — встал на пути подполковника Коркия Николай, сохраняя на лице прежнюю легкую улыбку. — А даже напротив… Ефим Феоктистович собрал на вас обширный компрометирующий материал и вскрыл растрату больших казенных сумм, находившихся исключительно в вашем управлении. Если Кержаков вознамерится дать ход имеющимся у него бумагам, уличающим вас в присвоении казенных сумм, — а он непременно это сделает, в чем уверены его сослуживцы, хорошо его знающие, — то вам не поздоровится. Над вами вот-вот разразится гроза! — придав голосу тревогу, едва не вскричал Николай. — И только я могу уберечь вас от большой беды.
Подполковник Коркия уже не предпринимал попыток оборвать разговор и уйти, теперь он во все глаза взирал на Николая. Откровенный страх и большая тревога читались в его взгляде, хотя он пытался бодриться и даже скривил рот в язвительной усмешке.
— И что вы намерены предпринять, дабы уберечь меня от этого господина Кержакова из Казенной палаты? — продолжал кривить рот в жалкой улыбке подполковник Коркия.
— Я намерен поспособствовать вам и сделать так, чтобы его не стало, — не очень определенно, хотя и вполне понятно ответил Трофимчук. Конечно, вороватый подполковник все понял. Немного помолчав, он спросил:
— Вы лично будете… решать мою проблему?
— Нет, не я, — ответил Николай. — Я лишь посредник, но моя услуга стоит денег. Если хотите, чтобы я подключил к решению вашего вопроса… исполнителя, тогда пять сотен мне за хлопоты.
— Ага. А потом ищи-свищи вас. Ну уж нет. — Тут товарищ управляющего Казенным пороховым заводом проявил решимость и твердость. — Я требую встречи с лицом, которое непосредственно будет заниматься решением моей проблемы.
Николай, немного поразмыслив, согласился.
Когда он рассказал Фролу о состоявшейся встрече с подполковником Коркией, Чагин ответил так:
— Возьмем с этого казнокрада пять тысяч. Плюс твои пять сотен. И отныне это будет наша такса. Хорошо, я готов с ним встретиться…
— Тебе нельзя показывать себя, — возразил Николай.
— А я и не собираюсь ему показываться, — изрек Фрол. — Ты, главное, место удобное выбери…
Встреча произошла вечером следующего дня на Сенной площади близ доходного дома купцов Юнусовых. Поздоровавшись, Трофимчук пригласил подполковника пройти в арку дома:
— Вы просили о встрече… Этот человек ожидает вас.
— Кто он? — задал совсем неуместный вопрос товарищ управляющего Казенным пороховым заводом подполковник Коркия. Николай искоса взглянул на казнокрада и сухо ответил:
— Он желает остаться неизвестным. Сами понимаете, — желая чуть смягчить предыдущую фразу, произнес Трофимчук, — работа у него такая…
При слове «работа» Ираклий Георгиевич закашлялся. «Ничего себе работенка, — подумал он. — Эти двое убийство людей называют работой». Вслух он, конечно, ничего подобного не сказал и все пытался разглядеть человека, что стоял в тени арки.
— Ваша проблема решаема, — произнес человек из тени. — Ее разрешение будет стоить вам пять тысяч рублей.
— Но…
Попытка подполковника Коркия сказать что-то поперек слов Фрола была Чагиным решительно пресечена. Не дав договорить товарищу управляющего Пороховым заводом, Фрол добавил:
— Оплата по завершении работы…
«Опять „работы“», — едва не поморщился Коркия. Однако оплата по завершении — это вполне справедливо. Подполковник Коркия, соглашаясь, кивнул.
— Когда все будет закончено, не вздумайте не заплатить. Иначе нашей работой станете вы…
Ираклий Георгиевич резко повернулся в сторону говорившего. Но тот исчез, будто его и не было вовсе. Конечно, последняя фраза, произнесенная несколько громче, чем остальные, далеко не являлась верхом вежливости и такта: все-таки подполковник, их высокоблагородие, товарищ управляющего Пороховым заводом, а не какой-нибудь там приказчик бакалейной лавки. А с другой стороны, стоит ли иначе разговаривать с казнокрадом?
Фрол присматривал за Кержаковым совсем недолго. Да и чего было особо присматривать: помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков жил по принципу маятника напольных часов: — служба — дом, служба — дом. Никаких отклонений, остановок на половине дороги, мельтешения или, напротив, излишней медлительности. Только так: дом — служба, служба — дом. И распорядок его дня был даже не мудреным, а просто скучным. Зато по воскресеньям Ефим Феоктистович совершал часовую оздоровительную прогулку по аллеям Лядского сада с высаженными еще генералом Лецким более сотни лет назад, помимо чисто садовых культур, соснами и елями для чистоты и свежести воздуха. Проветрить таким целебным воздухом легкие, дать нужное напряжение мышцам ног и всему телу — что может быть лучше после недельного высиживания за столом с кипами документов и прочих бумаг?
В воскресенье третьего января недавно наступившего 1904 года, аккурат после возвращения с прогулки домой на Большую Лецкую, Кержаков получил пулю в голову. Фрол стрелял с малого расстояния, с противоположной стороны улицы, находясь в доме почти напротив дома Кержакова, и в ружейный телескоп ему хорошо были видно его ухо, верх коего был прикрыт полукруглой шапкой-татаркой. Чагин взял немного выше уха и нажал на спусковой крючок. Хлопок был негромким, и его вряд ли кто мог слышать. А коллежский регистратор Кержаков будто споткнулся. И упал, не дойдя пары шагов до дверей подъезда. Свершилось это как-то обыденно и даже скучно. Словно подобное свершается в городе ежели не каждый день, так довольно часто и ажитации и даже легкого удивления никоим образом не вызывает. Вороны с близлежащих деревьев не снялись после выстрела и не полетели черною кучею куда глаза глядят с противным карканьем; никто из прохожих не вскрикнул, и не тявкнула ни одна собака, особенно чувствующие смерть…
Расчет состоялся днем позже. Николай Трофимчук заявился к подполковнику Коркии на дом и без проволочек получил пять тысяч пятьсот рублей — перечить таким людям, как этот Трофимчук и его приятель стрелок, было бы крайне глупо. А через два дня неизвестный подсунул под дверь нумера Николая записку следующего содержания:
В ваших интересах сегодня в шесть часов пополудни явиться в кофейню купца Артемия Пескоструева на углу улиц Большой Проломной и Поперечно-Воскресенской и занять столик у дальнего окошка.
Николай письмецо прочитал дважды и решился пойти. Не советуясь с Фролом и не рассказывая ему о записке. Ну а что? Место — кофейня на одной из центральных улиц города — людное. Его что, убивать там будут? Конечно же, нет. Да и появляться на людях Фролу с его одной рукой совсем ни к чему, потому как с такой приметой его запомнить очень даже просто. Поэтому в половине шестого вечера, надев приобретенные в начале зимы бобровую шубу и шляпу-федору из мягкого фетра, Николай Трофимчук направился на улицу Большую Проломную. Она соединила Рыбнорядскую торговую площадь с кремлем. Базары, просто торговые ряды, трактиры, подворья, торговые пассажи, банковские здания, биржи, гостиницы, доходные дома, а еще аптеки, рестораны, магазины со стеклянными витринами и богатая публика — это все Большая Проломная[33].
А немного выше на склоне располагалась Малая Проломная[34]. Это уже лавки, склады, лабазы, амбары и несколько доходных домов с публикой поплоше. Народу на обеих улицах с раннего утра и до позднего вечера — а особливо в шесть часов пополудни, когда работный день завершен, — всегда в достатке. Выстрелить в человека или пырнуть его ножиком и остаться незамеченным — невозможно…
Столик у дальнего окна кофейни оказался занятым. За ним сидели молодой человек при тонких усиках на широкой губе, в долгополом пальто сюртучного покроя и котелке, что по зимнему времени совсем не комильфо, и розовощекая барышня в хлопковой юбке, меховом пальто и шляпке-таблетке с забранной на нее вуалью. Пришлось занять свободный столик ближе к центру кофейни…
Молодой человек с тонкими усиками и барышня маленькими глоточками попивали дорогой кофей аравийского сорта мокко. Запах от кофе исходил изумительный. Николай Трофимчук заказал себе тоже чашечку мокко. И когда, наслаждаясь его запахом, он сделал второй глоток, к нему подошли два господина в богатых шубах из черно-бурой лисицы, что говорило об их высоком статусе и наличии внушительного достатка. Лица их были очень серьезны. Один из подошедших господ, что был повыше и постарше, слегка наклонился к Николаю и негромко произнес:
— Господин Трофимчук?
— Нет, вы ошиблись, — вздрогнув от услышанной настоящей своей фамилии, промолвил Николай и невольно посмотрел по сторонам, не видно ли где жандармов или полицейских. И в какую сторону лучше всего бежать, если в том возникнет необходимость.
— Ну, тогда, стало быть, вы господин Костиков, Борис Самсонович? — произнес второй господин, помоложе и пониже первого, с едва уловимой иронией в голосе.
— Да, это я, — отозвался Николай.
— Почему заняли не тот столик, что мы вам велели в записке? — не очень вежливо поинтересовался тот господин, что был постарше.
Несомненно, он был значимым человеком в этом городе и привык разговаривать с прочими людьми, рангом пониже, если уж не в приказном тоне, то в покровительственном наверняка. Возможно, что он имеет ранг повыше, чем у самого Николая, вот только сермяжная правда заключается в другом… Если говорящий считает, что у него ранг будет позначительнее, то Трофимчук может лишить его этого условного преимущества. Так что подобная показушность явно неуместна. Николаю следовало бы проявить осмотрительность (чужой город; совершенно непонятно, что за люди сидят за столами; возможно ли вообще отсюда выбраться?), но внутри него проявлялся характер, переломить который он был не в состоянии.
Что поделаешь, не привык он к такому обращению!
— А вы что, мой начальник? — принял вызов Трофимчук и уперся взглядом в задавшего вопрос мужчину в лисьей шубе. И в том же тоне добавил: — Что-то не помню, чтобы я нанимался к вам на службу…
— Почему же вы не заняли тот крайний столик? — уже мягче поинтересовался господин, что был постарше. — Там нам было бы удобнее поговорить, так сказать, без лишних ушей.
— А вы разве не видите, что столик занят? — кивнул Николай в сторону молодого человека с усиками и барышни в меховом пальто. — Мне что, по-вашему, надлежало их прогнать? Дескать, пошли вон, у меня здесь встреча с незнакомыми мне господами, которые привыкли командовать? Ни мне, ни вам, надеюсь, скандал не нужен?
Господа в лисьих шубах разом повернулись в сторону углового столика у окошка. Затем переглянулись, и тот, что был пониже, помоложе и повежливей, произнес:
— Нет, не нужен…
— А как вы меня узнали? — пригласил присесть за свой столик господ с серьезными лицами Николай Трофимчук.
— У нас имелось подробнейшее ваше описание, — ответил старший из мужчин в шубах из черно-бурой лисицы.
— Чего изволите? — подошел половой к столику Николая, глядя на новых посетителей.
— Чаю, дружище, — ответил тот, что был помоложе и пониже.
— Чаю не держим-с, — с долей обиды за заведение ответил разносчик и посмотрел в сторону.
— Тогда ничего не надобно… Возьми вот за хлопоты, — положил он на стол гривенник.
Половой, взяв его с легким поклоном, отошел от столика.
— Вы знаете, кто я, а кто вы — я не имею понятия. Как-то несправедливо получается. Может, назовете себя? — предложил Трофимчук, поглядывая то на одного, то на другого собеседника. В их внешности угадывалось некоторое сходство. Наверняка братья.
— Это не столь важно, — вернув прежний начальственный тон, промолвил старший из господ, подсевших за столик Николая, и расстегнул шубу. — Важно то, что мы вам сейчас скажем…
— Рад был нашему знакомству, господа… Но в этом случае я не считаю продолжение нашей беседы возможным, — изрек Трофимчук и встал из-за стола, оставив на нем мелочь за кофей. — Прощайте…
Он вышел из кофейни и уже сделал несколько шагов вдоль Большой Проломной, как двое господ в лисьих шубах догнали его.
— Просим нас извинить, Борис Самсонович, — назвал Николая фальшивым именем младший из господ в лисьих шубах. — Как-то мы не с того начали… Мы должны были представиться в самом начале нашей встречи… Признаем свою оплошность. Меня зовут Подоконников Константин Иванович. А это, — он указал в сторону господина повыше, — мой старший брат Михаил Иванович. И мы хотели бы предложить вам одно выгодное дельце… Видите ли, — перешел на пониженный тон Константин Иванович, — мы купцы и предприниматели, в городе и за пределами оного люди весьма известные, но в последнее время у нас возникли непреодолимые неприятности. Объявился наш явный враг. Это конкурент, который, не задумываясь, готов пустить нас по миру. А у нас семьи, дети. У брата Михаила их аж семеро… Так вот, — после недолгого молчания продолжил Подоконников-младший. — Мы желаем устранить нашего врага и конкурента и просим вас в этом непростом деле оказать…
— Вы ошиблись, господа. Ничем подобным я не занимаюсь, — оборвал Константина Ивановича Коля Трофимчук.
— Занима-а-аетесь, — с легкой улыбкой протянул Константин Подоконников. — Мы наслышаны о вас от наших общих знакомых по Нижнему Новгороду. Одному из них, что оказался примерно в такой же ситуации, как и мы с братом, вы с вашим другом-стрелком также помогли благополучно избавиться от врага-конкурента.
Сказав это, Константин Иванович внимательно посмотрел в глаза Николаю. Трофимчук выдержал взгляд с большим трудом. Эти купцы Подоконниковы и правда много знали как о нем, так и о Фроле. Строить из себя человека несведущего и невинного никакого смысла не имелось. Но то, что они не из полиции и не провокаторы, так это точно!
— Полноте упрямиться, Борис Самсонович, — примирительно и даже доброжелательно произнес Константин Подоконников. — И приготовьтесь слушать. У нас к вам будет обоюдовыгодное предложение. Мы знаем вашу таксу: три тысячи рублей после свершения, так сказать, «заказа». И мы согласны…
— Пять, — безапелляционно произнес Коля Трофимчук.
— Вы хотите пять тысяч? — поднял брови Константин Иванович и покосился на брата.
— У нас теперь такие расценки, господа, — изрек Николай и чуть развел руками. — Дело хлопотное и очень рисковое. А потом, я понимаю, вам поперек горла встал не служка какой-нибудь, а человек деятельный и, может быть, даже очень влиятельный. И еще пятьсот рубликов за то, что я донесу ваше желание до исполнителя и похлопочу за вас. Ведь я сам по себе, а он — сам по себе, — добавил Трофимчук и опять развел руками.
— Хорошо, — произнес старший из братьев, — мы согласны на названную вами сумму.
Очевидно, их положение и впрямь было плачевное. Потом разговор перешел в иное русло. Сойдя с тротуара и примостившись у закрытых дверей какой-то конторы, младший из Подоконниковых принялся рассказывать о купце Вязникове и о его вальцовой паровой мельнице, что он строит недалеко от пристани Дальнее Устье.
— Вязников почти все время находится там, — вещал Николаю Константин Иванович. — Следит, как продвигается строительство. Подгоняет рабочих!
— У вас есть его фотография?
— А как же иначе, ношу всегда в кармане, чтобы чертей на его голову наслать. Вот только они все как-то мимо его головы бегают. Может, на этот раз поможет.
Подоконников криво усмехнулся, полез в карман и достал фотографическую карточку купца Вязникова. На фотографии был изображен самодовольный плотного телосложения мужчина в длинном сюртуке с мелкими пуговичками поверх бархатного жилета. На голове — креповый картуз с лаковым козырьком. На нижней части тела — широкие брюки в мелкую клетку с напуском на голенища сапог. Вязников смотрел прямо в объектив и добродушно улыбался. Даже по фотографии было видно, что он замешан из крепкого теста. Идет по жизни широко, не считаясь с препятствиями, и привык добиваться намеченного. У таких людей на дороге лучше не стоять.
Вне всякого сомнения, братьев-бедолаг в ближайшем будущем ожидало полнейшее разорение.
— Видите, каков фрукт! — ткнул пальцем в карточку Константин Подоконников. — Самодовольство так и прет! А вы говорите…
Человек на фотографии импонировал. В нем не было ничего отталкивающего или враждебного. Сложись ситуации иначе, они с Николаем могли бы стать хорошими приятелями. У них нашлось бы немало общих тем для разговора. Именно поэтому Трофимчук не был солидарен с Константином в его неприязни к мужчине на снимке. Попытался погасить в себе симпатию к незнакомому человеку. В какой-то момент Николаю Трофимчуку это удалось. Едва кивнув братьям, он сунул фотографию купца во внутренний карман бобровой шубы. После чего отбыл в ему одному известном направлении.
Купец второй гильдии Андрей Семенович Вязников и правда частенько бывал на строящейся мельнице, наблюдая за работами и подгоняя строителей. Несмотря на зиму, работы шли ходко, что не могло не радовать сердце купца. Надлежало поставить мельницу к началу навигации и запустить ее, пусть пока и не на полную мощь.
Дальнее Устье — это летние причалы и пристани на Волге у слияния ее с Казанкой на три версты в длину, действовавшие в летне-осенний период и замирающие зимой, когда лед сковывает реки. Каждое пароходство, будь это «Казанская судоходная дистанция», «Кавказ и Меркурий» или пароходство «Торгового дома „Наследники коммерции советника И. В. Александрова“», желало иметь и имело здесь пристани. А еще Дальнее Устье — это поселок речников в три улицы, нескончаемые, едва ли не на версту, склады и лабазы; совсем еще новая церква во имя Казанской иконы Божией Матери, почтово-телеграфное отделение с телефонной станцией, небольшая больничка (речники, случается, болеют, но не часто). А еще базар, где можно прикупить свежих фруктов; аптека и даже книжный магазин небезызвестных братьев Башмаковых. Правда, в начале прошлого лета магазин этот вместе с аптекой сгорели. Аптеку прошлогодней осенью восстановили, а вот до книжного магазина руки покуда не дошли. Его-то и облюбовал Фрол Чагин в качестве места, пригодного для выбора стрелковой позиции.
Он приезжал на Дальнее Устье дважды.
В первый раз Чагин продефилировал по улочке, на которой случился пожар в прошлом году, прошелся мимо сгоревшего книжного магазина, от которого остались лишь почерневшие стены, затем проник внутрь заброшенного дома, выбирая позицию для выстрела. После чего отбыл обратно в город, посчитав, что для первого раза достаточно, чтобы не шибко примелькаться среди селян.
Во второй раз он пешочком и очень медленно прошелся от строящейся мельницы Вязникова до сгоревшего книжного магазина, считая шаги. После чего перевел их в сажени. Получилось триста восемь саженей.
Одиннадцатого февраля, в четверг, Фрол, получив от Николая сведения о том, что купец Вязников находится на своей мельнице, где и ночует до самого воскресного дня, приехал на Дальнее Устье в третий раз. Он мог бы приехать на трамвае, но предпочел извозчика — так меньше глаз. Постояв возле аптеки и дождавшись, когда на улице никого не будет, юркнул в заброшенный дом. Потом прошел в комнатку, которая в бытность еще не сгоревшего книжного магазина выполняла роль кухоньки, и стал устраиваться у единственного оконца, из которого хорошо была видна строящаяся мельница купца Вязникова.
Обосновавшись, достал из чемодана-футляра винтовку со сложенным прикладом, разложил его, зарядил винтовку пулею с шестигранным донцом, уложил ствол винтовки на сошку и стал настраивать прицельный телескоп. Поскольку расстояние до цели было свыше трехсот саженей, Фрол подкрутил барабан ружейного телескопа вправо на полные пол-оборота и стал высматривать цель. Минут сорок он просидел так, не шевелясь, покуда не увидел человека с фотографической карточки, что дали ему братья Подоконниковы. Он подобрался, прицелился в голову человека, поднимающегося на второй этаж строящейся мельницы, а поскольку дул западный ветер, Фрол взял немного левее и сместил перекрестье телескопического прицела с середины головы на левое ухо. Затем дождался, когда Вязников остановится на площадке второго этажа, и нажал на спусковой крючок. Вязников упал на каменные ступени — голова его была прострелена точно по центру. Какое-то время Фрол еще посидел, глядя в ружейный телескоп, потом снял винтовку с сошки, сложил приклад, устроил винтовку в футляр, похожий на дорожный саквояж, и крадучись прошел к выходу из разрушенного дома бывшего книжного магазина Башмаковых. Прохожих на улице не было. Фрол вышел из дома и направился в сторону трамвайной остановки. Но дожидаться трамвая не стал, а потопал пешочком. Пройдя остановку, теперь уже стал дожидаться трамвая. А когда он подошел — сел в него и поехал в город…