Улица Рождественская в Нижнем Новгороде — это все равно что Ильинка в Москве, Невский проспект в Петербурге или улица Большая Проломная в Казани. Двух—, трех—, а то и четырехэтажные доходные дома, лучшие гостиницы, торговые пассажи, биржи, магазины, банковские здания и разного рода богатые конторы. И, конечно, приятные заведения, где деловому человеку или уважающему себя чиновнику (да и просто проголодавшемуся горожанину) предоставлялась возможность вкусно и сытно отобедать и выпить анисовой водочки или хорошего винца. В одном из таких заведений, по старинке называющем себя трактиром — когда многие подобные предприятия Нижнего Новгорода стали именоваться ресторанами, — и повстречались друзья детства Фрол Чагин и Николай Трофимчук.

Их дружба завязалась в починковском четырехклассном городском училище с самого первого года учебы, хотя Коля был старше Фрола на два с половиной года. Подружившись с Коляном, Фрол больше друзей себе не искал, и так получилось, что Коля Трофимчук стал единственным его другом, о чем Чагин ни разу не пожалел. А тому, что Фролка с Коляном были настоящими друзьями, имелись веские и неопровержимые доказательства — подтверждающие их дружбу случаи, произошедшие за годы учебы в городском училище.

Когда Фролу было несколькими месяцами больше одиннадцати лет, он крепко повздорил с учеником двумя классами старше. В один из прекрасных дней этот старший ученик вместе с двумя приятелями повстречали Фрола после того, как он вышел из училища.

— Шибко-то не торопись, разговор к тебе имеется, — ухмыляясь, через зубы произнес старший ученик и, приблизившись к Фролу, вместо ожидаемого разговора нанес ему сильный удар по лицу. Его приятель, что стоял справа, влепил парню удар в ухо, а третий товарищ старшего ученика сильно его пнул.

— Эй, — послышался громкий и знакомый Фролу голос. — Трое на одного — это нехорошо.

— Мы можем и с тобой потолковать, — отозвался тот, что ударил Фрола первым.

— Давай поговори, — ощерился Колян.

Начался мордобой. С громкими устрашающими криками, охами, звуками ударов, попадающих в тело. В конечном счете обоим, Фролу и Коляну, досталось крепко. Зато их дружба получила новый виток своего развития и перешла на самый доверительный уровень.

Тремя годами позже уже Фрол влез в драку, когда на Коляна напали четверо угланов, один из которых даже размахивал ножом, злобно кривясь. Трофимчука уже повалили на землю, безжалостно пинали, не давая возможности подняться, когда в драку, ни секунды не раздумывая, вмешался Фрол. Он ударил в лицо одного зачинщика, сунул под дых другому и тут увидел нож, занесенный над ним, и злобную перекошенную физиономию малолетнего бандита. В какой-то момент время, казалось, остановилось. Растянулось на вечность. Но вот удара не последовало. Раздался полицейский свисток, и напавших на Коляна угланов как будто ветром сдуло. А их обоих забрали в полицию.

Конечно, полицейские вскоре разобрались, кто прав, а кто виноват, что было видно даже по нанесенным им побоям. Перед служителями правопорядка сидели не затейщики драки, а пострадавшие. Но то, что за друга Фрол практически пошел на нож, Колян запомнил навсегда…

Вообще, Николай как-то мог располагать к себе практически любого человека. Даже с теми, кто числился в его врагах (и даже с кем он дрался), впоследствии он умудрялся находить общий язык и делаться если не другом, то хорошим знакомым без малейшего намека на недоброжелательство и вражду. Все, кто с ним был знаком, отзывались о нем как о приятном во всех отношениях юноше, с которым в радость и разговаривать, и делать какие-то общие дела. Чем он подкупал, Фролу было не очень понятно, однако конечный результат почти всегда складывался в пользу Коляна.

Его любили девушки. Одна из серьезных драк произошла именно из-за барышни. Девица разлюбила парня, с которым долго встречалась, и со всей женской отчаянностью влюбилась в Николая. Оставленный парень посчитал себя оскорбленным и решил проучить обидчика. Если бы не вступился Фрол, то малолетний урка вполне мог бы зарезать Николая… И когда Трофимчук увидел за столиком трактира на улице Рождественской обедающего Фрола, — а смотрел он на него в течение нескольких минут, пытаясь понять, действительно ли он видит своего друга или все-таки человека, очень на него похожего, — то искренне обрадовался. Не меньше обрадовался и Фрол, чувствовавший себя до этой самой минуты в городе крайне одиноко.

Когда Николай с графинчиком водки подсел за стол Фрола, они не менее минуты смотрели друг на друга и улыбались. А потом настал вечер воспоминаний. Вспоминали приятелей, с которыми вместе учились, большая часть которых осталась в Нижнем Новгороде, а другая разбежалась по всей России-матушке. Преподавателей, многие из которых уже не было в живых. Особенно много веселых воспоминаний было связано с преподавателем Закона Божия, совсем молодым мужчиной, только-только окончившим духовную семинарию. Когда он говорил, то закатывал под лоб глаза, как не шибко способный ученик, припоминающий урок. Посмеялись, выпили по стопке. Фрол к спиртному прикладывался редко — не уважал он это дело, — но сегодня был именно тот случай, когда питие водочки было оправданно, а может, даже и обязательно.

Затем всяк стал рассказывать, что с ним приключилось после отъезда из Починок.

Первым рассказывал Фрол Чагин. Поведал Коляну, как отец получил назначение лесничим и они уехали из Починок на кордон в лесу, располагавшийся в нескольких верстах от ближайшего села. С горечью поведал, что умерла мать. Как жили трудно потом вдвоем с отцом и как не ужился он с женщиной, которая, даже не став еще мачехой, влепила ему оплеуху. О потере руки рассказал без эмоций, коротко. «Рано поутру пошел в нужник, медведь-шатун напал неожиданно и сзади и отгрыз левую руку. И если бы не отец, то они сейчас не сидели бы вместе в трактире и не разговаривали…» Рассказал и о подарке отца — винтовке англичанина Витворта с шестигранной нарезкой ствола, которой, как он считает, овладел в совершенстве, несмотря на отсутствие одной руки.

— Теперь могу и белку в глаз, и рябчика влет, — похвалился, но, скорее, констатировал факт Фрол без тени бравады. — И цель могу поразить практически любую с расстояния четырехсот саженей. Дальше покуда не пробовал…

— С одной-то рукой? — подивился Николай. — Как это?

— А так, — усмехнулся Чагин. — Приноровился… Хотя приспосабливался долго. А сейчас работаю с винтовкой как со столовой ложкой. Привычно все!

Выпили еще по стопарю.

— Про то, что медведь тебе руку отгрыз, я в газетах прочитал. Тогда про похождения этого медведя-шатуна все газеты местные писали. Дескать, в лесу объявился шатун, людей жрет что ни попадя. И что отца твоего убили — газеты тоже писали, — закусив соленым огурчиком после выпитой водки, посмотрел на Фрола Николай Трофимчук. — А за что его?

— Он бумаги какие-то вез в Починки, похоже, опасные и изобличающие кого-то. Вот его и убили за это. Чтобы бумаги отобрать…

— А полиция что говорит? — задал вполне резонный вопрос Николай, думая о чем-то своем.

— А что полиция? — с горечью сказал Фрол, подняв на него взор. — Вроде бы ведет какое-то расследование. Но, думаю, ни к чему оно не приведет. Нападение на отца, как я полагаю, было хорошо спланировано, все детали были учтены, свидетелей нападения не имеется, кого и как искать-то?

— Я тоже так думаю, — отозвался Николай. — Я, знаешь, тоже сейчас в таком положении, что никакая полиция не поможет, — начал вроде рассказывать Колян да вдруг замолчал. Желваки его заходили ходуном, он налил себе водки и залпом выпил.

— Так что с тобой такого приключилось? Расскажи, — посмотрел на него Фрол. — Только с самого начала, ага?

Николай Трофимчук посмотрел на вновь обретенного друга и кивнул. Настоящая дружба коррозии не знает.

— После окончания мной училища отец решил, что мне нужно учиться дальше. Он наконец довел до ума свой первый маслобойный завод и стал сооружать второй, собирался оснастить его новейшими прессами и немецкими паровыми машинами. Деньги на это были… Хотел, чтобы все по науке было, чтобы рядом был человек, который в этом деле соображает и которому можно было бы доверять как самому себе. Вот поэтому и отправил меня учиться дальше. Кому еще можно доверять, как не родному сыну, — принялся рассказывать Николай. — Отцова воля, сам знаешь, закон. Доучивался я уже в Нижегородской губернской гимназии. Получив среднее образование, решил приобрести техническую специальность, чтобы разбираться в машинах и в механизмах. Отец на этом настоял, да и мне тоже было интересно. В то время политехнический институт в Петербурге еще не открылся, и таковых было всего два: в Варшаве и Киеве. Но в Варшавском институте не было механического отделения, а маслобойня — это механические прессы, гидравлика, паровые машины и еще много чего, о чем надлежит знать не понаслышке. И не только знать, но и хорошо разбираться. Чтобы суметь починить, если в этом будет надобность. Ну, поехал я в Киев. Поступил на механическое отделение. Когда учился на последнем, четвертом курсе института, отец скоропостижно скончался. И не болел вроде, а сердце взяло и отказало… Сердечный удар приключился, как мне врачи сказали… Ну, что? — уперся взором на какое-то время в никуда Николай Трофимчук. — Поехал в Нижний. Схоронил отца, потом вернулся в Киев доучиваться. Заводы отцовы тем временем были переданы в опеку до моего возвращения и вступления в права наследования. В девятьсот втором году я окончил институт и вернулся в Нижний. Тут-то и обнаружилось, что на заводах отцовых совершилась большая растрата, к тому же опекун с деньгами, предназначенными для уплаты налогов в казну, сбежал невесть куда. Его уже второй год ищут, да все найти никак не могут. За границу, очевидно, улизнул с казенными деньгами. Заранее все приготовил, мерзавец… И теперь на отцовых заводах повисли большие казенные долги почти в полмиллиона рублей, в результате чего заводы были переданы в ведение теперь уже опекунскому совету, состоящему из трех человек: председателя и двух членов. Эти опекуны, мать их дери, передали заводы в конкурсное управление. Дескать, этого требует «Устав о несостоятельности». Поверенный от конкурса, давний и злейший враг отца и главный его конкурент, некто Фабрициус Мартын Янович, имеет личную ставку от дохода обоих заводов в размере пяти процентов. Однако, как мне удалось узнать, доход от заводов отца составил семьдесят тысяч, а Фабрициус показал по документам всего лишь как одиннадцать тысяч с какими-то копейками.

— Получается, что подделал документы?

— Именно так! Около пятидесяти девяти тысяч рублей он прикарманил. — Тут Николай едва не задохнулся от негодования. — Он своровал даже с этих несчастных одиннадцати тысяч. С них ему было положено пятьсот пятьдесят рублей, как его законные пять процентов, а он взял три с половиной тысячи! И управы на него не могу найти! Все только носы воротят.

— А что опекунский совет? Он что, слепой? Не видит ничего? — спросил Фрол, также возмущенный услышанным.

— А что опекунский совет… Сидят там три старичка. — Горькая ухмылка затронула уголки губ Николая. — Председателем у них — отставной чиновник Казенной палаты семидесяти двух лет, получающий сорок рублей, что не густо. Второй опекун — годов под семьдесят, бывший инженер путей сообщения, оклад у него в опекунском совете тридцать два рублика. И третий член опекунского совета — земский доктор, тоже за шестьдесят годов. Получает за свою невеселую службу в совете всего-то тридцать рубликов. Может, они, и правда, не видят ничего по старости лет. А может, купили их…

— Этот самый Фабрициус и купил. С такими-то, как у них, окладами это плевое дело…

— Признаюсь, думаю также.

Трофимчук замолчал, снова поигрывая желваками. Потом разлили по рюмкам водку, выпили. Помолчали скорбно. Фрол переваривал услышанное, а Николай собирался с силами, чтобы рассказывать дальше.

— Так дело обстояло еще месяц назад, — продолжил наконец Николай. — А ныне Министерство финансов, в ведении которого находится надзор за частной промышленностью и торговлей, в счет погашения казенного долга в четыреста семьдесят тысяч — налоги-то в казну завод не выплачивал — решило продать оба завода с молотка. И продали оба отцовых завода стоимостью не менее шестисот тысяч рублей какой-то никому не известной компании за эти же четыреста семьдесят рублей! Да еще с рассрочкой платежа на пятнадцать лет! Получается, заводы отошли этой компании почти даром! — Николай ударил кулаком по столу и какое-то время сидел молча, повесив голову, затем поднял голову и продолжил севшим голосом: — Но и это еще не все… Компания, что приобрела маслобойные заводы, — дутая. Пустышка! На самом деле, за этой компанией стоял Фабрициус. Ему и достались отцовы заводы. А мне опекунский совет — эти три старых пердуна — отступные выдал. Не поверишь: целых четыре тысячи! Как в насмешку… Моя бы воля, — ясно посмотрел в глаза Фролу Николай, — убил бы его без всякого сожаления.

— Ну и убей, — негромко предложил Фрол.

— Как это? — недоуменно вскинул брови Николай.

Фрол усмехнулся:

— Ладно, забудь… А ты можешь мне его показать?

— Кого? — продолжал пребывать в недоумении Николай.

— Фабрициуса этого, — в некоторой задумчивости произнес Фрол, разгладив складочку на скатерти.

— А что его показывать, — растянул уголок губ в кривой ухмылке Николай. — Он каждое утро кофей пьет в кофейне Жаботинского, здесь, на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка…

* * *

— Вон он! — Николай кивком указал Фролу на плотного человека годов сорока, с повадками барина, который даже в публичных местах чувствует себя как дома. Он с гордым видом и неторопливо вместе с высоким господином в сюртуке с медными пуговицами и с рыжеватыми бакенбардами на полных щеках следовал к кофейне Жаботинского. Высокий все время зорко посматривал по сторонам. Наверняка опасался, что его хозяину могут причинить какие-либо неприятности. — Слугу все время с собой таскает, — добавил Трофимчук, имея в виду высокого господина в сюртуке. — Тот тоже из латышей. В цирке когда-то выступал. Силен, как медведь!

Фрол внимательно проследил взором за Фабрициусом и его слугой до тех пор, покуда они не скрылись в кофейне. Затем взглядом нашел башенку с часами на одном из доходных домов улицы и приметил время. Стрелки часов показывали половину девятого.

— Пойдем отсюда, что ли, — предложил другу Фрол. Лицо его выглядело задумчивым.

На следующий день по каким-то своим делам Николай уехал в Починки.

— Думаю, за неделю управлюсь, — прощаясь, сказал он Фролу, пришедшему проводить друга.

«Я думаю тоже», — хотел было ответить Фрол, но тотчас передумал. О том, что он решил, Николай знать не должен. По крайней мере, сейчас. Так решил Чагин.

На следующий день после отъезда Николая в Починки Фрол снова отправился на перекресток, где находилась кофейня Жаботинского. Вновь в половине девятого утра увидел, как плотный господин Фабрициус в легкой крылатке, шляпе и в сопровождении высокого слуги зашел в означенную кофейню на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка и пробыл там чуть более четверти часа. После чего отправился по Рождественской улице, следуя в сторону дома хлебопромышленника Бугрова, где располагалось отделение коммерческого Волжско-Камского банка.

Когда Фабрициус со слугой зашли в отделение банка, Фрол осмотрелся. По правую руку на одной стороне перекрестка стояла Троицкая Нижнепосадская церковь. На другой стороне перекрестка, через улицу находился доходный дом с часами на башенке. По левую руку по обеим сторонам от перекрестка стояли купеческие каменные доходные дома, нижние этажи которых были заняты лавками, магазинами и разными коммерческими конторами. Трехэтажным, с надстройками на крыше и слуховыми окнами, из которых могла просматриваться кофейня Жаботинского, было только одно строение, находившееся неподалеку от кофейни, и было сдано владелицей дома купчихой Гушуровой в аренду Нижегородскому отделению «Русского для внешней торговли банка». На этом трехэтажном здании и остановил свой взор Фрол Чагин.

Он несколько раз прошелся вдоль него, заглянул во двор и заметил несколько дверей, бывших некогда входами в подъезды доходного дома, когда в нем еще размещались жилые квартиры. Две из них были либо заколочены, либо заперты изнутри, а одна приоткрыта. Фрол осторожно раскрыл ее и прошел в коридор, оказавшийся темным и заставленным лопатами, ведрами и истертыми метлами, которые давно следовало выбросить. Сбоку, прислоненные к обшарпанной стене, стояли здоровенный лом и корыто с привязанной к нему веревкой. Очевидно, чтобы возить в кучу снег или собирать по осени опавшие листья.

Перешагнув через весь этот дворницкий инвентарь, Фрол ступил на деревянные ступени, ведущие вверх, и начал подниматься. Он прошел одну лестничную площадку, другую и еще через пролет очутился на площадке третьего этажа и понял, что это черный ход, к которому прибегали иногда постояльцы, проживавшие здесь когда-то. Теперь использовать его попросту некому. Ну, разве дворник схоронит тут свой нехитрый скарб да с устатку раздавит припасенный шкалик.

На самом верху лестничной клетки закреплена металлическая лестница, ведущая к люку, а через него на чердак дома. Люк был захлопнут и заперт на висячий замок. Фрол для верности подергал замок — и правда закрыт. А вот петля-проушина на самом люке держалась слабо. Выдернуть или сковырнуть ее, и тогда проход на чердак будет обеспечен. Только вот чем?

Фрол решил оставить бесполезное занятие и вернуться сюда вечером с винтовкой и каким-нибудь твердым и острым инструментом, чтобы аккуратно и безо всякого шума оторвать петлю от люка. Незамеченным он вышел из подъезда и прикрыл за собой дверь — поскольку дом перестал быть жилым, то и посторонних глаз во дворе не имелось. А дом, что находился напротив, смотрел во двор пустыми глазницами оконных проемов. По всей видимости, после пожара восстанавливать его никто так и не собрался.

В нумере меблирашек он почистил винтовку, аккуратно ее смазал, зарядил, сложил приклад и вместе с сошкой поместил винтовку в футляр, похожий на дорожный чемоданчик. Оделся во все темное, чтобы в темноте не выделяться. В карман плаща положил огарок свечи и спички на случай такой темноты, что хоть глаз выколи, во внутренний карман сунул стамеску (она первой попала под руку). Дождавшись темноты, отправился к дому Гушуровой. Дверь черного хода по-прежнему оставалась приоткрытой. Стараясь не скрипнуть петлицами, Фрол осторожно распахнул дверь и проник в коридор. Тут он достал из кармана плаща свечку и зажег ее. Огонек осветил дворницкий инвентарь и начало деревянной лестницы, ведущей вверх. Перешагнув через метлы и пустые ведра, Фрол стал медленно подниматься, стараясь не шуметь. Он шел крадучись, и, кроме шороха ткани плаща, от него не исходило ни единого звука…

Вот и люк с запертым висячим замком. Открыть замок сложно, а вот оторвать от люка прибитую гвоздями и шатающуюся петлю-проушину следует попробовать.

Было бы у него две руки, петлю он оторвал бы, возможно, одним усилием. А с одной рукой пришлось сначала вогнать лезвие стамески под проушину на люке, зафиксировать ее там накрепко, чтобы не выскочила при нажатии, после чего резко дернуть рукоять стамески вниз…

С первого раза не получилось — гвозди не поддались. Во второй — тишину разодрал недовольный тонкий скрип дерева. На третий раз наполовину вылезли оба гвоздя, а после четвертого нажатия петля от люка благополучно оторвалась и повисла на дужке замка. Фрол оставил ее висеть на замке, а сам открыл люк, шагнул на предпоследнюю ступеньку металлической лестницы и высунулся в люк по пояс. На чердаке было немного светлее, нежели в коридоре и на лестничной клетке. Верно, из-за слуховых окон. Прихватив футляр с винтовкой и горящую свечечку, Фрол влез на чердак и осмотрелся. Два слуховых оконца и правда высвечивали тускловатый свет с улицы. Чагин подошел к одному — идти по чердаку можно было в полный рост, — но из него кофейни Жаботинского почти не видно. А вот из другого слухового окна открывалась широкая панорама на всю улицу, но главное — хорошо просматривался вход в кофейню на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка.

Фрол удовлетворенно хмыкнул и стал устраиваться у оконца на ночлег. Завернувшись в плащ и опершись спиной о чердачную стену, он сразу уснул чутким сном: что ни говори, а нервическое состояние у него было в полном порядке. Как будто то, что он собирался совершить, уже проделывал не однажды и стало для него обыденным ремеслом. Несколько раз за ночь Фрол просыпался и снова тотчас засыпал. Последний раз проснулся, когда уже рассвело. Посмотрел на часы на башенке доходного дома, что стоял на перекрестке аккурат против кофейни: было около семи часов утра. Фрол знал, что, если просто ждать, время будет идти нехотя и час будет тянуться как два. А вот если задуматься о чем-нибудь интересном, то время потечет быстро. Фрол принялся размышлять о том, как он отомстит плохому человеку, что обобрал его друга, — настоящему мерзавцу. Случившееся станет справедливым возмездием за все его прегрешения. Хотя деяние будет и незаконным. Что ж, закон и справедливость не всегда равнозначные понятия. А для таких субъектов, как этот Фабрициус, уничтожать, отнимать, калечить, самоутверждаться за счет других — это образ жизни! Они никогда не останавливаются, пока кто-то не положит конец их произволу! Для Фабрициуса это будет он, Фрол.

Когда он отвлекся от дум и посмотрел на башенные часы, стрелки на них уже приближались к половине девятого. Фрол расчехлил винтовку, разложил приклад и установил ствол винтовки на самодельную сошку. Прицелился в дверь кофейни и принялся ждать. Время снова потекло медленно, как течет вода из крана, в котором почти нет напора. Наконец показались Фабрициус со своим неизменным слугой. Чагин подобрался, и, когда слуга открывал дверь кофейни, а Фабрициус на мгновение приостановился, Фрол спустил курок. Выстрел прозвучал довольно глухо, но все равно на улице он был хорошо слышим. Несколько прохожих задрали головы, понимая, что звук выстрела прозвучал откуда-то сверху, хотя и непонятно откуда.

Фабрициус тотчас упал с дыркой в голове. Его слуга, в руке которого оказался револьвер — похоже, помимо роли слуги, высокий спутник Фабрициуса с рыжеватыми бакенбардами исполнял обязанности охранника, — растерянно посмотрел по сторонам, после чего глянул прямо на слуховое окно, из которого был произведен выстрел. Правда, в окне уже никого было не разглядеть: Фрол поспешно собрал винтовку и убрал ее в футляр, после чего метнулся к люку и весьма ловко для однорукого спустился по железной лестнице на площадку третьего этажа. Тут он прислушался и, не услышав ничего подозрительного, стал неслышно, почти крадучись, спускаться по ступеням. Затем, переступив через дворницкое барахло, выглянул из приоткрытой двери во двор, остававшийся абсолютно пустым. Фрол пересек внутренний дворик, вышел на улицу и неспешно, как если бы происходящее его совершенно не касалось, двинулся в сторону, противоположную улице Рождественской. Когда Фрол Чагин шагнул на набережную Волги, длинную, почти нескончаемую, уходящую в бесконечность обеими сторонами, полиция оцепила дом Гушуровой вместе с находившимися в нем людьми, среди которых беспомощно метался из стороны в сторону, держа в руке револьвер, телохранитель Фабрициуса.

Фрол в это время неторопливо шел по речной набережной, поглядывая на водную гладь, и был в своем плаще и с удлиненным дорожным чемоданчиком похожим на приезжего коммивояжера, который был бы не прочь где-нибудь плотно перекусить, выпить рюмочку водки и сладко отдохнуть от продолжительной дороги.