Когда Трофимчук вернулся из Починок, Фрол не стал рассказывать ему о проведенном им акте «восстановления попранной справедливости». Решил дождаться, когда Николаю станет известно о произошедшем. Об убийстве Мартына Фабрициуса он прочитал в нижегородской газете «Волгарь». Николай не возликовал, не злорадствовал (торжество переносил сдержанно), просто просветлел лицом, а встретившись с Фролом в трактире, сдержанно сообщил, проглотив ложку наваристого рассольника:

— Есть все же на свете справедливость!

Это была первая его реакция.

— А ты знаешь, кто ее совершил? — неожиданно для самого себя поинтересовался Фрол.

— Догадываюсь. Не будем об этом.

Фрол едва заметно кивнул.

Николай рассказал Фролу о том, что в Починки он ездил не случайно: хотел спасти последнее, что ему оставил отец, — небольшой кирпичный завод. Однако отыскать деньги, чтобы погасить задолженность по кредитам, он так и не сумел. Теперь у него не имелось ни кола ни двора. Уж ежели пришла беда, так отворяй ворота! А от отступных четырех тысяч, что Николай получил за проданные с молотка отцовы маслобойные заводы, у него осталось всего-то около трехсот рублей. Еще немного, и нужда схватит его за горло. Подобное, в общем-то, может вскорости произойти и с ним, Фролом…

Рассольник показался ему пересоленным. И вообще, в этот день как-то не было аппетита.

По прошествии небольшого времени, когда в очередной раз встретились в полюбившемся трактире, Николай внимательно посмотрел на Фрола и промолвил, как бы ни к кому не обращаясь:

— А ведь этот Фабрициус не последний гад в Нижнем Новгороде…

Фрол Чагин поначалу даже не понял, к чему вдруг высказался Николай. Осознание сказанного дошло до него только через день, когда, прогуливаясь по набережной Волги, Николай Трофимчук предложил, как он выразился, «новое дело», в котором будут задействованы они оба.

Остановившись у афишной тумбы, Николай посмотрел в упор на Фрола и произнес:

— Я тут вот что подумал… А что, если мы с тобой будем очищать наше общество от таких вот подобных Фабрициусу ползучих гадов. За деньги, разумеется, — не сразу решился добавить Трофимчук. — Все же мы сильно рискуем… Я буду искать людей, желающих поквитаться с их обидчиками, а ты — исполнять.

«Исполнять»… Так выразился Коля Трофимчук.

Чагин раздумывал недолго. Он тотчас вспомнил, что подобная мысль, правда не совсем оформившаяся, уже как-то приходила ему в голову после «устранения» Фабрициуса. Но он ее то ли не додумал, то ли бездумно отмахнулся от нее — словом, он не был сильно удивлен предложением Николая, когда его услышал. И, похоже, внутри себя уже все решил…

— Ты будешь всегда в тени, — продолжил развивать начатую тему Николай Трофимчук, придав голосу те самые нотки, что были в словах конюха Федула, зовущего на закате дня горничную Марфутку пойти с ним «хучь на четверть часика» на сеновал. — Люди, что станут заказывать нам устранение своих врагов, будут иметь дело исключительно со мной. И если даже нижегородские или какие иные сыскари-ищейки и выйдут на наш след — чего быть не должно, потому что мы будем предельно аккуратны и осторожны, — добавил Николай без тени сомнения, — то вычислить они смогут только меня. Хотя и я шибко светиться не собираюсь. Тебя же никто видеть вообще не будет. И ежели что, тебя я не сдам, даже если меня станут пытать. Клянусь тебе всем дорогим, что у меня есть… — Тут он немного помолчал, после чего, пытливо посматривая на друга, произнес: — Ну, что ты об этом думаешь?

— Я едва не погорел с этим твоим Фабрициусом. — Так начал отвечать на прямой и конкретный вопрос Николая Фрол. — Если бы полиция была немного расторопнее, все могло окончиться для меня плохо. Полагаю, мне просто повезло. К тому же охранник Фабрициуса точно определил, откуда был произведен выстрел. Как думаешь, как он это определил? — посмотрел на Николая Фрол и сам же ответил на свой вопрос: — По звуку выстрела! — Чагин немного помолчал, затем добавил: — Думаю, что нам нужно заполучить устройство для подавления звука выстрела.

— Ты имеешь в виду глушитель? — обрадовался согласию друга, хоть и завуалированному, Трофимчук. — Буквально вчера я разговаривал с одним специалистом, и он поведал мне, что такие приспособления уже год как производятся в североамериканских Соединенных Штатах. Дай мне время, и я найду тебе такую штуковину…

— Выходит, ты был уверен, что я соглашусь, — в задумчивости произнес Фрол без малейшего намека на вопросительную интонацию.

— Уверен не был, но не исключал того… — с легкой улыбкой ответил Трофимчук. Потом, немного помолчав, добавил: — Да, я не поблагодарил тебя за то, что ты… сделал для меня. Спасибо.

— А что я такого сделал? — как бы обескураженно моргнул Фрол и недоуменно посмотрел на друга.

— И правда, чего это я благодарю за то, что ты посочувствовал моей горемычной судьбе во время нашего прошлого разговора? На твоем месте едва ли не каждый проявил бы участие, — с нескрываемым уважением произнес Николай, понимая, что Фролка Чагин уже включился в игру, которую он сам и предложил. — А глушитель… Он у тебя будет в самом скором времени. Обещаю…

* * *

У Николая была завидная способность находить нужных людей и выуживать у них интересующую его информацию без какого-то особого усилия. Он легко знакомился, легко входил в доверие и уже через пару дней общения становился своим «в доску». А таковым раскрываются любые секреты… Вновь обретенные друзья делились с Николаем своими знаниями легко и простодушно, как если бы ему были чем-то обязаны. Открытое лицо, чистый и ясный взгляд… Такие люди почти всегда вызывают у окружающих симпатию. А если еще человек окажется пригож внешне и приятным в общении, так ему просто цены нет!

Именно таким образом Николай Трофимчук отыскал человека, который рассказал ему о приборе, заглушающем звук выстрела из стрелкового оружия, а еще через несколько дней он принес его на очередную встречу с Фролом. Глушитель был с цанговым зажимом, что, наверное, было лучше, нежели бы он крепился на резьбе. Ведь тогда надлежало бы нарезать нужную резьбу на стволе, для чего потребовался бы мастер и специальный инструмент. А «засвечивать» снайперскую винтовку Витворта постороннему человеку совсем ни к чему. На вопрос Фрола, во сколько ему обошелся приобретенный глушитель и какая сумма причитается с него, Николай лишь отмахнулся.

— Забудь! Считай эту цену вкладом в общее дело.

После чего Фрол и Николай аккуратно закрепили глушитель на стволе и намертво его зафиксировали.

— Надо будет как-нибудь попробовать, как проявит себя этот механизм, — изрек Николай Трофимчук, осматривая ствол винтовки с глушителем.

— А чего нам тянуть? Что нам мешает попробовать сейчас? — посмотрел на друга Фрол, складывая винтовку в футляр (с глушителем она едва уместилась, положенная в саквояж по диагонали).

Николай пожал плечами:

— Тоже верно.

Взяли извозчика и поехали в ближайший лес в сторону поселка Гнилицы. На опушке леса отыскали пенек, поставили на него загодя прихваченную пустую бутылку, после чего Николай отошел в сторону за дерево, а Фрол начал отсчитывать шаги. Когда он отошел от бутылки на сто шагов, то повернулся, сел на жухлую траву, зарядил винтовку, затем лег, подперев ствол сошкой. Целился недолго и выстрелил. Хлопок был негромким и совсем не похожим на звук выстрела. Бутылка — Чагин хорошо это видел в ружейный телескоп — разлетелась вдребезги.

Фрол удовлетворенно хмыкнул.

— Ну как? — спросил он Николая, когда тот подошел.

— Самое то! — последовал ответ. — Я почти не слышал никакого звука. Даже сухая ветка под ногой ломается громче.

— Значит, это то, что нам нужно, — заключил Чагин.

— Тогда поехали обратно? — предложил Николай. — Зайдем в трактир, перекусим.

На том и порешили.

* * *

Неделя прошла без забот и без каких-то серьезных волнений, будто после долгой и нудной работы наступила вакация. Сентябрь 1903 года подходил к завершению, и, куда бы ни направлялся Фрол, под ногами шуршали высушенные солнцем и старостью пожелтевшие листья.

С Николаем за эту неделю Фрол виделся всего два раза (встретились в трактире на улице Рождественской, пообедали и разошлись без долгих разговоров). Трофимчук осторожно подыскивал заказчиков, которые имели намерение устранить своих врагов. К его удивлению, таких людей оказалось немало, оставалось только принять правильное решение — выбрать такового, который умеет крепко держать язык за зубами.

По прошествии недели рано поутру в нумер Фрола постучали. Чагин, всего-то с полчаса назад проснувшийся, с неохотой распахнул дверь, и в комнату ввалился довольный Николай.

— Есть подходящее дело, — заговорщицки сообщил он.

— Говори, — коротко произнес Фрол.

— Один мой знакомый хочет убрать мешающего ему человека. Дает пятьсот рулей, — изрек Трофимчук.

— За пять сотен работать мы не будем, — твердо и безапелляционно заявил Фрол. — Пусть платит три тысячи. Так и скажи ему.

— Но… — попытался было не согласиться с компаньоном-подельником Николай, однако, глянув ему в глаза, промолчал.

Кивнув, вышел из нумера. Вернулся через пару часов.

— Вот только что переговорил с ним… На три тысячи он не согласен. Дает семьсот, — негромко произнес Николай.

Фрол нахмурился:

— Откажи. И ищи другого, который не станет торговаться. Такие люди ненадежны.

Нового заказчика Николай Трофимчук отыскал через четыре дня. Это был владелец комиссионерской конторы Эрзац Замалеевич Хамачи. Род его деятельности был таков: он исполнял поручения по купле и продаже недвижимого имущества, разного рода промышленных и продовольственных товаров и займу различных денежных сумм от ста рублей и более. В Нижнем Новгороде он был человеком известным: одна половина города обращалась к нему, желая что-либо купить или занять денег, а вторая половина — желая что-либо продать и дать денег под залог или проценты. Со всех желающих Эрзац Хамачи получал значительный процент комиссионных. Еще Эрзац Замалеевич подыскивал для одиноких и состоятельных мужчин привлекательных служанок, которые, помимо обязанностей прислуги, исполняли бы еще желания интимного характера. Все стороны, в сделках которых принимал участие господин Хамачи, оставались им довольны.

Но однажды представитель «Товарищества чайной торговли „Братья Неквасины“» Зиновий Кузьмич Бараедов поставил купцу второй гильдии Митрофану Никаноровичу Оладьину восемьдесят пудов китайского чая по шесть рублей за фунт. Покупателя Бараедову нашел Эрзац Замалеевич. Сделка свершилась, купец Оладьин передал Бараедову девятнадцать тысяч двести рублей, а еще оба клиента оплатили Хамачи оговоренные комиссионные. А вечером следующего дня к Эрзацу Замалеевичу перед самым закрытием его конторы заявился разгневанный Оладьин и выложил (а точнее, бросил) ему на стол фунт приобретенного так называемого китайского чая. Как выяснилось, этот продукт состоял из спитой заварки и диких сухих трав, подкрашенных сажей. После чего состоялся нелицеприятный разговор, в процессе которого купец второй гильдии Оладьин не единожды потребовал от комиссионера Хамачи вернуть ему «кровные» девятнадцать тысяч двести рублей. На что Эрзац Замалеевич отвечал, что требовать возврата денег ему следует с Бараедова. Ведь именно он, а не Хамачи поставил фальшивый чай господину купцу. На возражение Митрофан Никанорович едва не набросился на комиссионера с кулаками, воскликнув:

— А нет его! Пропал. Исчез! По адресу его проживания он никогда не жил. И в «Товариществе чайной торговли „Братья Неквасины“» таковой сотрудник не числится…

— Выходит, вам попался мошенник, — изрек Эрзац Хамачи.

— Попался мошенник, именно! — снова вскричал купец второй гильдии Оладьин. — Но попался он мне с вашей подачи! Так что именно вы должны отдать мне мои деньги, а иначе я вас так ославлю, что больше ни один уважающий себя человек не обратится к вам за услугами…

Денег купцу комиссионер, конечно же, не выдал. Только вернул полученные от него комиссионные.

Уходя, купец Оладьин сказал одно слово:

— Ославлю…

Купец обещание сдержал. По городу поползли слухи, что комиссионеру Хамачи доверять нельзя и контору его следует обходить стороной. В газете «Нижегородский листок» появилась обличительная статья некоего Гвоздя, который в конце статьи задавал недвусмысленный вопрос: «А не был ли в сговоре с мошенником сам господин Хамачи? Не вместе ли они облапошили честного купца Оладьина на девятнадцать тысяч рубликов?»

— Я такие убытки понес, — жаловался Николаю Трофимчуку комиссионер, — что еще немного, и мне останется закрыть контору и идти побираться на Ромодановский вокзал. И репутация, что я столько лет выстраивал и оберегал, в мгновение ока испарилась! Так что желание у меня теперь только одно — растоптать этого Бараедова… Или как там его на самом деле зовут… Как гадкую мокрицу, раздавить, как таракана, чтобы из него все кишки повылезли! А иными словами, убить…

— Но его еще надо отыскать, — заметил комиссионеру Хамачи Трофимчук. — Дело-то непростое. Может, он сейчас уже где-то за Уралом и насмехается себе в усы!

— За его поиски я еще накину сотню. А хотите — так и полторы! Чтобы покарать вражину, отнявшего у меня все, мне никаких денег не жалко: надо, так последнюю рубашку ради этого сниму.

— А кто-то об этом Бараедове, кроме вас, еще может знать? — задал весьма важный вопрос Николай. — Каков он хоть из себя?

— Невысокий такой, круглолицый. Бакенбарды носит. Одевается по-барски… О нем может знать купец Пеструхин, — немного подумав, ответил Эрзац Замалеевич. — Он не так давно имел с этим… Бараедовым какие-то коммерческие дела. Вот на это я и купился… Ведь не просто же так я посоветовал честному купцу такую сделку.

— Как мне найти этого Пеструхина? — быстро спросил Коля Трофимчук.

— У него Торговый дом на улице Ильинской. И две лавки в Блиновском пассаже…

Купец первой гильдии Пеструхин не отказал в разговоре Трофимчуку поговорить о Бараедове. Возможно, что ключевым моментом в его решении сыграла безукоризненная репутация отца Николая, ушедшего безвременно, и сочувствие к непростой судьбе его отпрыска. А ведь характером он был крут и не любил распространяться о том, что не касается работы. И, не вдаваясь в подробности, поведал о том, что Бараедов был заинтересован в закупках первосортного зерна и отправке его за границу, а также поставках аглицких материалов для пошива костюмов и пальто. Но дело дальше предварительных разговоров и некоторых договоренностей так и не пошло. Узнав о мошенничестве Бараедова по отношению к купцу Оладьину, откровенно признался, что на месте Митрофана Никаноровича мог быть сам.

— Видно, этого жуликоватого Бараедова прельстил быстрый заработок, а дожидаться он не пожелал. Думаю, что ему срочно деньги понадобились. Уберег меня Господь от дурости, — честно признался купец первой гильдии. Даже поднес пальцы к широкому лбу, чтобы осенить его крестным знамением, но потом раздумал, положил ладонь на край стола. — А Оладьина жаль! Мужик, конечно же, сложный, но упрекнуть его в обмане язык не повернется!

— А как выглядел этот Бараедов? — поинтересовался Николай.

Глянув внимательно на Трофимчука, спросил:

— Думаешь, он в деле твоего покойного батюшки как-то замешан? — И тотчас добавил: — Ладно, не мое это дело! А выглядел он так… Черноглазый, среднего роста. Даже, пожалуй, ниже среднего будет. Лицо круглое такое, как лепешка. Носит густые бакенбарды и небольшие усы щеточкой…

— А возраст каков? — напомнил купцу важную деталь в описании человека Николай.

— Под сорок будет, — уточнил купец и добавил: — Тридцать семь — тридцать восемь где-то…

— Все? — выжидающе глянул на Пеструхина Коля Трофимчук. — Может, приметы какие-то особые имеются, чтобы сразу его определить?

— Есть одна такая примета, — припоминая, неторопливо произнес купец первой гильдии. — Уши у него к голове прижаты плотно, будто специально приклеены. И когда улыбается — светит золотым зубом на верхней челюсти…

— А вы очень наблюдательны, — заметил купцу Николай.

— Ежели бы не был таковым, не сделался бы купцом первой гильдии. Отец-то у меня крепостным крестьянином был у помещика Панина. — Пеструхин немного помолчал, снова что-то припоминая. Потом промолвил: — Признаться, мне сразу в нем что-то не понравилось, только вот не мог определить, что именно. Вроде бы говорит все правильно, клянется и божится… Как тут упрекнуть? Только теперь вот понял: скользкий он какой-то. Как угорь… Даже странно, что с первого раза не углядел. Ах да, — после недолгого молчания снова промолвил он, — Бараедов этот богато одевается, — на нем всегда сюртучный костюм-тройка из серого или черного кашемира поверх белой рубашки со стоячим воротником с отворотами и туго накрахмаленными манжетами, а на голове черный фетровый котелок. Сказывается он приезжим из Петербурга и останавливается непременно в первоклассных гостиницах в нумерах люкс.

— А где он проживает? — уже прощаясь с купцом Пеструхиным, поинтересовался Николай.

— В гостинице «Россия», что неподалеку от кремля и присутственных мест, — последовал ответ. — На мой взгляд, лучшей в городе…

* * *

К немалому удивлению Николая, мошенник Бараедов не уехал из города тотчас, как получил от купца Оладьина деньги за фальшивый «китайский» чай, как поступил бы на его месте всякий мошенник. Причиной тому была женщина, молодая вдовая купчиха, которую он никак не мог уговорить уехать вместе с ним. Правда, Оладьин проживал в Нижнем Новгороде под другими именем и фамилией. Гостиницу тоже поменял — теперь он жил на окраине города.

Чтобы отыскать злоумышленника, Николаю пришлось обойти несколько лучших в городе гостиниц. Давая гостиничному распорядителю небольшое вознаграждение, Трофимчук выспрашивал:

— У вас не останавливался недавно невысокий господин годов под сорок с черными глазами, плоским лицом, бакенбардами, усами щеточкой и приплюснутыми к голове ушами?

Распорядители охотно брали деньги, терпеливо выслушивали просьбу, а потом разводили руками:

— Таковой у нас не проживает…

На «Восточном базаре», в гостинице напротив ярмарки, вроде бы признали такового — и остановился он совсем недавно, — но вот возрастом тот господин оказался лет под шестьдесят и с глазами не черными, а янтарными, что встречается не часто.

Наконец в электрифицированной гостинице Ермолаевых близ плашкоутного моста на Стрелке, по старинке зовущейся «Биржевыми нумерами», Николаю поведали, что постоялец, которого он описал, на днях поселился в нумере люкс с ванной и телефоном.

— Он сейчас в своем нумере?

— Да. Сегодня он еще не выходил… Женщина у него была, вот она ушла с час назад.

— Как зовут вашего постояльца? — поинтересовался Трофимчук.

Консьерж несколько замялся. Николай к первому двугривенному добавил второй, и гостиничный служка на сей раз охотно произнес:

— Его фамилия Скопин.

— А имя-отчество?

— Иван Яковлевич.

— Кем представился?

— Промышленник из Санкт-Петербурга, — последовал ответ.

— В каком нумере, говоришь, он проживает? — задал последний вопрос Николай, понимая, что наконец клюнуло.

— В одиннадцатом…

Николай Трофимчук накинул консьержу еще двугривенный и, навестив Фрола и о чем-то с ним быстро переговорив, отправился в контору к комиссионеру Эрзацу Хамачи. Тот с поникшей головой сидел за столом и бессмысленно перебирал бумажки…

— Я нашел вашего обидчика, — с порога заявил Николай. — Только мне нужно удостовериться, что это действительно он. Поэтому мне нужна ваша помощь. Прямо сейчас.

— К вашим услугам, — проронил Хамачи, приподнявшись со стула и впившись глазами в Трофимчука.

— Тогда пойдемте.

Взяв извозчика, докатили до гостиницы Ермолаевых на Стрелке. Узнав, что господин Скопин по-прежнему находится в своем нумере, Николай подозвал к себе какого-то мальчишку-шалопая и, пообещав ему полтину, велел сыграть роль посыльного.

— Консьержу скажешь, что ты посыльной. И что некая дама, которую ты первый раз видишь, велела тебе вызвать господина Скопина из одиннадцатого нумера на улицу. У дамы к нему важный разговор. В гостиницу дальше зала тебя не пустят. И за нужным нам господином пойдет консьерж. А ты возвращаешься, получаешь свою полтину и сматываешься отсюда. Все понял?

— Понял, — кивнул мальчишка.

— Давай! — напутствовал его Николай.

Мальчишка ушел. Через короткое время он вернулся и, протянув ладонь, произнес:

— Я все сделал.

Трофимчук дал парнишке обещанную полтину:

— А теперь уматывай!

Мальчишка кивнул и будто испарился.

Через минуту из дверей гостиницы вышел хорошо одетый господин росту чуть ниже среднего, лет сорока или чуть меньше, с усами в виде щеточки. Ступив на тротуар, он принялся смотреть по сторонам, поворачивая голову с плотно прижатыми к ней ушами то вправо, то влево, очевидно рассчитывая углядеть даму.

— Я ему сейчас! — едва не воскликнул во весь голос комиссионер Эрзац Хамачи, глянув из-за угла дома. И шагнул было к вышедшему из дверей гостиницы господину в сюртучной тройке.

— Стойте, не время!

Если бы это у Хамачи получилось, то он наверняка налетел бы с кулаками на низкорослого господина в тройке и, конечно же, все бы испортил напрочь. Однако Николай Трофимчук все же успел схватить обезумевшего от злости комиссионера за руку и тем самым не дал ему выбежать из подворотни и раскрыть место их дислокации.

Когда Эрзац Замалеевич немного охолонул, то, указав кивком в сторону озирающегося по сторонам невысокого господина с усиками щеточкой, произнес:

— Это он, Бараедов. Сволочь эдакая. Только бакенбарды сбрил.

Николай внимательно посмотрел на продолжавшего озираться господина, после чего произнес, обращаясь к Хамачи:

— Вот и славно. Теперь ступайте дворами, наймите извозчика и поезжайте домой или в контору и ожидайте известий.

Комиссионер с понурым видом кивнул и ушел через арку во дворы. Когда он выходил из арки, то едва не столкнулся с человеком, стоящим в тени, который при его приближении отвернулся к стене, будто бы заинтересовался длинными трещинами на старой штукатурке, а поэтому Хамачи лица его не разглядел.

— Ты видел этого, из гостиницы? — спросил Николай человека в тени, когда комиссионер ушел, а невысокий господин с приплюснутыми к голове ушами вернулся в гостиницу.

— Я его хорошо разглядел, — глухо ответил человек из тени.

— Тогда все? Мы можем идти?

— Ты можешь идти, а я еще похожу тут, — последовал ответ.

Николай ушел. А некто, вышедший из тени арки, неприметный человек без левой руки, еще четверть часа ходил рядом с гостиницей, поглядывая на крыши соседних домов и явно чего-то высматривая. Внимания на него особо никто не обращал. Мало ли тут людей бродит? За всеми и не усмотришь!

Наконец он перестал глазеть на крыши и верхние этажи близлежащих домов и отправился по направлению к извозчичьей бирже.

Через два дня возле гостиницы Ермолаевых Бараедов-Скопин был убит выстрелом в голову. Вот так: вышел человек из гостиницы, постоял пару мгновений у входа и упал со сквозной дыркой в голове. Самого выстрела, увы, никто не слышал…

Поговаривали, что на улицу запиской его вызвала какая-то женщина.