Отца убили, когда Фролу только-только исполнилось двадцать лет. Случилось это по дороге в Починки. Кондратий Никифорович уехал по срочным делам (надлежало безотлагательно отвезти в Починки какие-то важные бумаги) в город, но добраться ему было не суждено: между селом Ильинское и Починками повозка лесничего была остановлена неизвестными, самого его убили, а деньги и бумаги, что находились при нем, бесследно исчезли. Так позже поведал Фролу становой пристав Величко, приехавший на кордон вместе с урядником Самохваловым.

Фрол возвращался из лесу, когда увидел у ворот кордона бричку с двумя полицейскими в ней и рядом свою пустую повозку. Гудок стоял понуро и косил глазом в сторону полицейских, как бы давая понять, что такое соседство ему не очень-то нравится. Может, он и хотел бы поведать им о смерти своего обожаемого хозяина — кто его убил и за что, — да только не умел это делать. Вот и стоял, покаянно опустив голову, будто в смерти хозяина была и его вина. Потом один из полицейских чинов вышел и стал стучать в ворота кордона, хотя было видно, что они заперты. Фрол подошел к стучавшему так неслышно, что тот даже вскрикнул от неожиданности, когда обнаружил в двух шагах у себя за спиной человека с винтовкой в руке.

— Вы что стучитесь? — недовольным тоном спросил Фрол. — Видите же — заперто.

— Вы — сын лесничего? — вопросом на вопрос ответил урядник Самохвалов (это он стучал в ворота кордона).

— Да, я его сын, — ответил Фрол, не понимая, к чему это полицейские интересуются, кто он такой. — А в чем дело?

— Дело в том, что вашего батюшку… — тут урядник помялся, — убили по дороге в Починки.

— Как — убили? — ахнул Фрол, беспомощная винтовка выпала из его руки. — Кто?

Голова его отяжелела, перед глазами — туман, мысли путались. Если бы сейчас его кто-нибудь спросил, как его зовут, он бы затруднился ответить…

Из брички вылез второй полицейский, подошел и представился:

— Становой пристав Величко. Борис Андреевич. Вы позволите нам пройти в дом?

Фрол машинально поднял винтовку, машинально открыл ворота и распахнул их… «Они говорят, что отца убили… Как это возможно? Кто? Почему? И как жить без него дальше?» — подобные вопросы вертелись в голове Фрола, но ответа не находилось.

Они прошли в кабинет отца — так попросил становой пристав, — и Фрол плюхнулся на первый попавшийся стул. Ноги сделались какими-то ватными и не держали.

— Вы позволите осмотреть кабинет вашего батюшки? — услышал он вопрос от станового пристава.

Фрол только кивнул. Мол, делайте что считаете нужным.

Пока урядник Самохвалов осматривал кабинет — его больше всего интересовали бумаги отца, — становой пристав Величко стал задавать Фролу вопросы. Он отвечал машинально, не раздумывая, поскольку думать ни о чем не мог… Кроме того, что отца убили. И он не представляет, как жить дальше. Будет еще труднее, чем тогда, когда он потерял руку.

— Зачем ваш отец поехал в Починки — вы знаете?

— Он повез какие-то изобличительные бумаги.

— Какие?

— Изобличительные, — повторил Фрол и добавил: — Отец так сказал.

— Кого они изобличали? — как-то осторожно поинтересовался становой пристав Величко.

— Мне неведомо, — ответил Фрол.

— Отец ваш… он рассказывал вам про свои дела? — задал новый вопрос Борис Андреевич.

— Иногда рассказывал, — последовал ответ.

— И что он рассказывал? — обратился весь во внимание становой пристав Величко.

— Рассказывал про свою работу, про сметы на вырубку леса, про казенные лесопильные заводы, за которыми присматривал, про «Положение о сбережении лесов», закон, который повсеместно нарушается, и нет, мол, никакой управы на самовольных вырубщиков…

— А в последнее время он что-нибудь вам говорил или рассказывал про это? — последовал новый вопрос станового пристава Величко.

— Говорил, что лес вырубают с превышением смет и без всяких разрешающих билетов, — припоминая, стал отвечать Фрол. — Потом обнаружил делянку, незаконно вырубленную, и когда пришел домой, то сильно ругался и грозился «всех их вывести на чистую воду». Тогда, мол, поглядим, как они запоют. У меня, мол, и бумаги, их изобличающие, имеются…

— Кого именно он имел в виду? — опять с большой осторожностью задал вопрос Борис Андреевич. — Он вам сказал?

— Этого я не знаю, — ответил Фрол.

— Видите ли… Бумаг никаких при трупе вашего отца мы не обнаружили, — заявил становой пристав Величко.

— Украли, значит… Может, эти обличающие бумаги и были целью нападения и убийства лесничего, — подал голос урядник и осекся, поймав укоряющий взгляд станового пристава.

После еще ряда нужных для следствия вопросов Борис Андреевич поинтересовался у Фрола:

— У вас какая-нибудь родня имеется?

— Тетка в Нижнем.

— Вот и поезжайте-ка вы туда, — искренне присоветовал Фролу становой пристав Величко. — Тут вам одному делать нечего, да и новый лесничий отсюда вас вскорости попросит, потому как кордон — усадьба казенная: кто служит здесь лесничим, тот ею на время службы и владеет. В Починках — городишке маленьком и заштатном — работу найти вам будет сложновато с одной-то рукой. А пенсион, что вам положен по потере отца и сиротству, небольшой, ежели не сказать мизерный, меньше четверти его должностного оклада вам будет причитаться. К тому же, как вам двадцать один годок стукнет, давать пенсион вам тотчас перестанут. Так что работать где-то придется обязательно, иначе только нищенствовать да побираться, что не приветствуется, да и дано не всякому. Иные милостыню просить не умеют: просто стоят с протянутой рукою. Много ли они так-то насобирают? Копейки! На пропитание и то не хватит. А еще и за ночлег платить… А вот в Нижнем Новгороде — там вам на работу определиться легче будет. Может, в артель какую устроитесь. Там разные артели имеются: для слепых, глухонемых, безногих, ну и безруких, извините…

Фрол бездумно кивнул, кажется пропустив сказанное становым приставом про Нижний Новгород мимо ушей.

— Мы тут посмотрели… Кое-какие бумаги заберем с собой, — промолвил урядник, закончивший осмотр (или обыск?) кабинета отца. — Наверняка они в расследовании нам помогут…

— Коли надо — берите, — равнодушно произнес Фрол.

— Тогда, что ж, прощевайте покуда, — махнул урядник кипой бумаг, зажатой в руке.

— Прощайте, — произнес Фрол.

— А к совету моему вы, господин Чагин, все же прислушайтесь, — молвил становой пристав Величко и вышел из кабинета. За ним ушел с отцовыми бумагами и урядник.

Когда Фрол закрыл за ними ворота кордона и вернулся в дом, в голове немного стало проясняться. Все. Отца нет. Он остался один-одинешенек. Ни здесь, ни в Починках он никому не нужен. Ни знакомых, ни друзей у него в городе, считай, что и нет. В Нижнем Новгороде имеется тетка по матери. Виделся он с ней последний раз, когда хоронили мать. И на том все закончилось. С тех пор ни ее для него и отца, ни отца и его для нее не существовало. Скорее всего, тетка винила в гибели своей сестры именно лесничего Чагина. Соответственно, вряд ли испытывала и к его сыну теплые чувства. Что ж, он будет оставаться на кордоне столько времени, покуда его не прогонят. А там видно будет…

* * *

Становой пристав Величко оказался прав. Приехавший через неделю на место отца новый лесничий с семьей попросил освободить кордон как можно скорее. Фрол спорить не стал. Да и бесполезно было бы спорить, ведь все было по закону. Гудок с повозкой были отцовы. Он погрузил на повозку весь свой нехитрый скарб, кое-какие вещи отца, винтовку уложил в большой дорожный чемодан и отправился в Нижний Новгород. Лишь единожды он оглянулся на кордон, после чего стал смотреть только вперед. Чего его там ждало, впереди, было неведомо…

Сестра покойной матери Евдокия Архиповна приезду племянника шибко не обрадовалась. Вернее, не была рада совсем. Племяш, да еще без руки — возись тут с ним, с инвалидом. От дома, конечно, не отказала, — дом у нее был свой, недалеко от Печерского съезда и саженях в двухстах от Вознесенского Печерского монастыря. Откажешь племяшу — соседи пальцами показывать станут: вот-де, мегера какая, родной кровинушке в крыше над головой отказала. За это и со свету могут сжить, народец-то тут аховый проживает. Ну и определила Евдокия Архиповна Фрола в крохотную комнатенку, предназначенную некогда для чулана, с крохотным оконцем под потолком, как в камерах для заключенных. Живи, дескать, племяш, и не тужи!

Ну а Фрол что? И тому рад, что не погнали взашей.

Кое-какие деньжата отец поднакопил. Правда, их вряд ли хватило бы для того, чтобы долго проживать в гостинице или даже самых дешевых меблированных комнатах. Поэтому Фрол решил осмотреться покуда, на некоторое время остаться проживать у тетки (жить у нее постоянно, видя ее отношение к нему, Фрол не намеревался). Может, и правда в скором времени удастся отыскать работу, хотя бы какую-нибудь! И еще: ездить ему некуда, стало быть, содержать собственный выезд — а дело это весьма затратное — нет никакого резону. Так не лучше ли продать Гудка вместе с повозкой. Жалко, конечно, едва ли не родная лошадка стала, а что прикажете делать?

До Сенного базара — места продажи лошадей и соответствующей утвари — Фрол прошел пешочком по Большой Печерской улице, смыкающейся с Сенным базаром. Решил поначалу глянуть, что за лошади продаются на базаре, прицениться и вообще посмотреть, что да как. Глянул. Приценился. Упряжные лошади стоили от ста двадцати до ста пятидесяти рублей. А повозки, примерно как у него, сорок — сорок пять рублей.

На следующий день Фрол уже поехал на повозке, захватив «лошадиное свидетельство» и отцову расписку в приобретении Гудка и уплате за него денег. Встал на отшибе, но в ряду таких же, как он, продавцов, выставив цену за Гудка с повозкой в сто шестьдесят рублей. Покупателей и даже приценивающихся не было долго, и Фрол скис. Он-то надеялся побыстрее сбыть Гудка с повозкой с рук, получить запрашиваемую сумму и потом определиться, как жить дальше и на что рассчитывать… Часа два, наверное, прошли совершенно без малейшего интереса к Гудку и повозке. А потом к Фролу подошли два татарина, оба в безрукавных камзолах, и стали громко торговаться, смешивая русские слова с татарскими. Они давали за Гудка и повозку сто десять рублей. Фрол не соглашался. Затем стали торговать за сто пятнадцать. Фрол соглашался на сто пятьдесят и стоял на своем твердо. Наконец сошлись на ста тридцати, причем в самый последний момент, когда должна была состояться передача денег, татары выторговали еще два рубля. Мол, ста тридцати рублей нет, есть только сто двадцать восемь. Так что Гудок с повозкой ушли за сто двадцать восемь рублей. Фрол, получив деньги, с грустинкой в глазах потрепал Гудка по холке и пошел своей дорогой. Вернее, в дом к тетке. Уже пешком.

После продажи коня с повозкой все же решил съехать от тетки. Перед этим он произвел с винтовкой Витворта некоторые действия — ходить по губернскому городу с винтарем за плечами вряд ли приветствовалось полицией, да и просто добропорядочными городскими обывателями. Деревянный приклад обыкновенной классической формы Фрол спилил и к спилу с левой стороны приладил небольшую форточную петлю, соединив отпиленные части винтовки и получив возможность складывать приклад вбок. Таким образом, длина винтовки уменьшилась и сделалась не более трех футов. Купил для нее футляр, похожий на небольшой удлиненный дорожный чемоданчик-саквояж на двух застежках, и теперь вряд ли кто мог подумать, что в таком чемоданчике находится винтовка. После всех этих действий, поблагодарив тетку почти искренне за кров, немедля съехал. Скарбу у него осталось немного, так что все он унес с собой. Местом жительства Фрол выбрал «Меблированные комнаты» на Рождественской улице на третьем этаже доходного дома Пановой за девять с полтиной рублей в месяц. Дорогонько, конечно, зато со столом.

Дальше следовало отыскать работу. Конечно, пенсион по сиротству он в Нижнем через неделю с небольшим оформил, как и полагается. Да и вырученных денег за Гудка и повозку с упряжью хватило бы надолго, если тратить их лишь на проживание в меблированных комнатах. Однако не за горами двадцать один год маячит, и тогда пенсион платить ему перестанут. Деньги, как сбереженные отцом, так и полученные за продажу коня с повозкой, не успеешь моргнуть глазом, как закончатся. Даже большие суммы имеют свойство быстро таять. Соответственно надо поскорее как-то устраиваться с работой. И Фрол стал искать место.

Ни на одной из организаций и предприятий Нижнего Новгорода, куда обращался Фрол, однорукий работник, увы, не требовался. Даже охотхозяйство, которому, судя по объявлению, требовались опытные стрелки-охотники, отказало Фролу, хотя он заверял управляющего, что охотник он опытный, что может доказать в любое время.

— Да мы вам верим, — косясь на пустой рукав, кивал управляющий, — только на данный момент охотники нам уже не требуются.

— Но я же видел объявление, что требуются! — возразил Фрол, уже понимая, что ему дали от ворот поворот из-за его увечья.

— Так мы уже приняли на работу двух охотников, — соврал управляющий и добавил: — И больше нам не требуется.

После чего отвернулся и занялся бумагами, давая понять, что разговор завершен и добавить ему уже нечего.

Пришлось вспомнить слова станового пристава Величко насчет артелей. И пошел Фрол по нижегородским артелям…

Гвоздарные артели отпали сразу: куда ему, однорукому, кузнечным делом промышлять, пусть и не самым сложным.

В сыроваренной артели работали преимущественно крестьяне, знакомые с молочным делом. Он же в крестьянском хозяйстве ничего не смыслил. А молоко — честно признаться — не особо-то и любил.

В смолокуренную артель вроде бы требовались работники. Артель занималась добычей смолы из хвойной древесины, а еще попутно скипидара и угля, что потом сбывалось скупщику. Но когда дошло дело до подписания договора в волостном правлении, юридический представитель артели отказался от подписи:

— Одним из главных условий артели является дележ барыша поровну. А как мы будем делить доход поровну с одноруким? Это будет несправедливо по отношению к остальным артельщикам и в конечном счете вызовет их недовольство и разлад в самой артели. Чего допустить никак нельзя… А коллектив у нас дружный!

Возможно, это была лишь отговорка для того, чтобы грамотно (а не просто: не примем, и все тут) отказать Фролу в приеме в артель. Так или иначе, но Фрол опять остался не у дел. Опечаленный, он по пути в свои меблированные комнаты зашел в трактир торгового пассажа на той же Рождественской улице. Когда Фрол расстраивался, то всегда испытывал сильное чувство голода. В трактире он решил скрасить свою неудачу с поисками работы в артелях вкусным и плотным обедом. Именно там он сумеет поправить поистрепавшееся настроение, испорченное невезением в поиске работы. Фрол заказал себе селянку со свиными ребрышками, домашними копченостями, мясом и ветчиной; расстегаи с семгой и икоркой; жареные мозги на черном хлебе, холодную белугу и пару стаканов чая.

Когда он уже заканчивал с обедом, то почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернув голову и посмотрев направо, откуда его прожигали взглядом, он увидел, что прямо через один стол на него смотрел молодой мужчина и весело щерился.

— Фролка! — воскликнул молодой мужчина и, прихватив графинчик, со скрежетом отодвинулся от стола. Затем поднялся и пошел к столу Фрола: — Фролка, это ты!?

— Колян! — вглядевшись в улыбающееся лицо, промолвил Фрол. И тоже осветившись широкой улыбкой, взволнованно протянул: — Коля-а-ан…