Фрол выписался из больницы мрачным и похудевшим. Оно и понятно: чему радоваться, когда руки лишился по локоть. Переживал, конечно, сильно поначалу. Все раздумывал, каково ему будет дальше-то жить, без конечности. От переживаний, по-видимому, и похудел.

Дома тоже было мрачно и безрадостно. Или это только так казалось. Впрочем, какая разница: фактически отличия между реальным и кажущимся никакого и нет.

Многое приходилось выучиваться делать одной рукой и всякий раз изловчаться, используя колени и культю, чтобы совершить простую для двурукого человека работу. Причем времени для совершения почти всякого действия требовалось втрое больше, и это сильно нервировало и злило. А на нервах любая работа получается паршиво. Даже если она простая и одной рукою вполне себе выполнимая.

Немало дел, коими раньше занимался Фрол, отец теперь взял на себя. Например, стирку. Сложно постирать портки или рубаху одной рукой. Еще сложнее постиранное бельишко выжать — как это одною рукою-то совершить? А иные дела остались за Фролом. В конце концов, не иждивенец же он какой совсем уж беспомощный. Но все равно было трудно. Особенно поначалу. Ведь чтобы, к примеру, наколоть лучину или щепу для растопки печи, требовалось сначала зажать поленце меж колен так, чтобы один конец его уперся в пол. Затем предельно точным движением вонзить в поленце топор на малую толщину. После чего поставить поленце на чубук и отколоть от него щепу, годную для лучины или печной растопки. Через пару недель надобность в первоначальном действии в зажимании полена меж ног отпала. Фрол наловчился так, что ставил поленце на чубук и, покуда оно сохраняло равновесие и не падало, точным ударом топора откалывал от него необходимую щепу. Если она получалась слишком толстой, он уже ножом раскалывал ее надвое.

Вообще, работать и обслуживать себя с одной рукой стало более или менее сносно только через месяц. Человек — он многое может, о чем поначалу и сам не ведает. Вот, к примеру, проживал в Нижнем Новгороде до недавнего времени парень по имени Макар. Родился он совсем безруким, а имел большой художественный дар, что проявился у него еще в детстве. Так он научился писать вполне сносные картины ногами, зажимая кисть между пальцами. Фрол про этого парня слышал, и это было для него какое-то время примером, покуда он не приноровился жить с одной рукой. Когда Кондратий Никифорович это понял, он принес Фролу винтовку и завязанный мешочек с патронами, весьма тяжелый и вместительный.

— Это что? — недоуменно спросил Фрол и исподлобья посмотрел на отца.

— Винтовка, не видишь, что ли? — ответил Кондратий Никифорович. — Дальнобойная…

— Для кого? — Фрол продолжал угрюмо исподлобья смотреть на отца: он что, не понимает, что у его сына одна рука?

— Для тебя, конечно, — посмотрел на сына Кондратий Никифорович, понимая, что на душе у Фрола. — Подарок от самого губернатора. О тебе справлялся.

— И что я с ней делать-то буду? — воззрился на отца Фрол, понимая, что отец не шутит и винтовка эта именно для него.

— Как что? — вполне натурально удивился Кондратий Никифорович. — Зверя будешь промышлять.

— А справлюсь? — неуверенно и не сразу произнес Фрол.

— А ты постарайся, — буркнул отец и пошел по своим делам. Фрол же посидел немного, потом взял винтовку в руку и покачал. Она оказалась совсем не тяжелой, как думалось поначалу. «Ну а что, попробую, — решил он. — Чай, с меня не убудет…»

* * *

Первый раз он выстрелил из окна второго этажа дома в зайца на опушке. Косой присел около пенька и мелко жевал прутик молодого побега, косясь по сторонам. Фрол с непривычки неловко заряжал — что канал ствола винтовки шестиугольный, как и донце пули, он заметил еще ранее — и долго целился. Выстрелил и промахнулся — не помог и телескопический прицел, приблизивший зайца едва ли не до расстояния вытянутой руки. Понял, что поскольку не может поддерживать винтовку второй рукой за ее неимением, то нужна какая-то подставка или упор под дуло, чтобы оно не «гуляло». Тогда вероятность попадания в цель увеличится многократно.

Отставил покуда винтовку и начал мастерить деревянную сошку. Получилось что-то в виде рогатины на широкой подставке, похожей на основание рюмки или бокала. Попробовал, положил на рогатину винтовку — дуло не гуляет, лежит мертво.

Зарядил винтовку сызнова, для чего вложил пулю в канал ствола донцем вниз и протолкнул ее к началу ствола шомполом, что давалось легко, без особых усилий. Положил винтовку на подоконник, выставил в открытое окошко: приклад прижал к плечу плотно, но без излишней силы, ствол уложил на сошку, один глаз прищурен, другой смотрит в ружейный телескоп — в таком положении и застыл на время. Стал легонько поводить стволом винтовки в стороны, высматривая в ружейный телескоп добычу. Зайца прежнего давно не было. Верно, ускакал косой, испугавшись выстрела. Зато углядел белку. Та неподвижно сидела на ветке дерева где-то саженях в пятидесяти от парня и смотрела в его сторону. Фрол замер, навел перекрестье прицельной сетки в середину головы белки и нажал на спусковой крючок. Гулко и раскатисто раздался выстрел. Пуля сбила белку с ветки, но вот куда она попала — было неясно и надлежало выяснить. Фрол оставил винтовку и, спустившись со второго этажа, вышел из дома. За забором кордона почти вплотную начинался лес. Собственно, кордон и стоял в лесу в окружении деревьев, и к нему вела одна-единственная дорога, которую несведущий мог попросту не заметить. Фрол эти места знал как свои пять пальцев на правой руке, поэтому дерево, на котором сидела белка, нашел сразу. На траве у ствола дерева лежала убитая белка. Только пуля попала не в голову, а в тельце, точнее — в живот.

Фрол вернулся в дом, нашел большую картонку и нарисовал карандашом на ней человечка: один небольшой круг — это лицо (он даже нарисовал глаза, нос и рот), удлиненный круг побольше, или овал, — это обозначало тело. Пририсовал, как мог, руки и ноги и, взяв гвозди с молотком, отправился в лес. Саженей через семьдесят с небольшим выбрал высокую ольху, видимую из окон дома, залез на нее без особого труда, выбрал гладенькое место зеленовато-серого ствола, чтоб опять-таки было видно из окна, проткнул двумя гвоздями картонку. Затем приставил ее к стволу, придерживая культей, и несколькими точными ударами молотка прибил картонку к дереву.

После этого Фрол слез с дерева и вернулся в дом. Поднялся на второй этаж. Стал наводить прицел на прикрепленную к дереву картонку. Когда перекрестье прицельной сетки совместилось с кругом головы нарисованного человечка, Фрол нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. В прицельный телескоп было видно, что пуля опять попала ниже головы — в овал, представляющий тело человечка. Это было хорошо видно в ружейный телескоп.

Фрол покрутил влево верхний барабан с боковой насечкой, что находился на телескопе. Отец говорил, что этот барабан регулирует прицельную сетку вверх-вниз, смещая точку попадания пули. Потом зарядил винтовку и прицелился опять в голову нарисованного человечка. На этот раз целился немного дольше обычного. Потом, выдохнув, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Произведя выстрел, снова глянул в ружейный телескоп: пуля попала в картонку еще ниже овала — в район ног человечка. Тогда Фрол сначала повернул барабан телескопического прицела, вернув его на прежнее место. После чего произвел примерно четверть полного оборота барабана уже вправо. Снова зарядил винтовку и снова, прицелившись человечку в лоб, выстрелил. Пуля легла в точности между глаз нарисованного человечка. Фрол отложил винтовку и какое-то время просидел не двигаясь, о чем-то раздумывая. Похоже, он был собой вполне доволен. Теперь возможность освоить винтовку и сделаться со временем настоящим стрелком-охотником казалась Фролу вполне выполнимой.

* * *

Фрол изучал подаренную винтовку и осваивался с ней еще год или даже месяцев четырнадцать. Приноравливался, пристреливал ее на разные расстояния. Многое примечал, многому научился, ведь управляться с винтовкой одной рукой непросто.

Он заметил, что, когда надо поразить цель на расстоянии более трехсот сажен, барабан ружейного телескопа следует подкручивать вправо уже на полные пол-оборота.

А еще ветер… Он мог дуть с любой стороны света и на дню менять направление по нескольку раз. Следовало приноровиться еще и к этому явлению, и у Фрола за эти долгие месяцы освоения винтовки это вполне получилось. Если дул восточный ветер, перекрестье телескопического прицела надлежало направлять не по центру цели, а метить в ее правый край. Скажем, если это морда зверя, то метить надлежит не в лоб, а в правое ухо. Если дул западный ветер — метиться надлежало опять-таки не по центру, а немного левее него. И чем больше Фрол использовал винтовку английского оружейника Витворта в разных ситуациях и на различные расстояния, тем больше она ему нравилась. Вскоре он научился управляться с ней, как с обычным предметом: миской, ложкой, кружкой. Еще через пару лет он стал охотником, каковых еще поискать… И это в неполные девятнадцать лет! Теперь, уходя на охоту, он всегда возвращался с добычей: зимой это были зайцы-беляки и куницы, иногда кабанчик или косуля; весной, летом и осенью — глухари, тетерева, утки, опять же кабанчик. Два мужика в дому — как же без мяса…

Однажды в начале лета на него из чащи вышел медведь. Сначала послышалось — хрясь! Кто-то большой и тяжелый наступил на сухой сучок, и он с треском сломался. А потом вышел уже сам хозяин тайги. Молодой, здоровущий. Встал на задние лапы метрах в двадцати и замер. Стоит и смотрит. Смотреть ему в глаза — нельзя. Ибо чревато серьезными последствиями. Зверь может разозлиться и принять это за вызов, от которого он не станет уклоняться. Бежать от него — значит подстегнуть в звере охотничий инстинкт, и медведь помчится следом и обязательно догонит. Бегают они, несмотря на крупное телосложение и вес, сноровисто и быстро. И потом у медведей в начале лета — гон. В этот период молодые медведи-самцы презлые и настроены крайне воинственно. И коли поведешь себя неправильно — набросятся и разорвут в клочья.

Винтовка у Фрола была с собой. И он, конечно, мог бы изловчиться и одной рукой выстрелить. Ему очень хотелось это сделать — как бы тем самым отомстить за потерянную руку медвежьему племени. Но вот сделать прицельный выстрел, чтобы поразить зверя насмерть, вряд ли получилось бы. Он попросту не успел бы перезарядить винтовку — раненый медведь столь же страшен, как и шатун. Посему Фрол не стал ни смотреть зверю в глаза, ни пытаться убежать. Он начал медленно пятиться — поворачиваться к медведю спиной тоже не следовало — и кричать, чего медведи не любят:

— Пошел прочь, косолапый! Прочь пошел!

Медведь как-то отшатнулся, опустился на все четыре лапы и медленно ушел в чащу, несколько раз как-то лениво оглянувшись, будто на что-то обидевшись. Фрол еще какое-то время постоял, потом повернулся и двинулся к кордону. В этот день он пришел домой без добычи.