Идти на легкоступах по следу было незатруднительно — обильные кровяные пятна указывали дорогу, по которой отступал раненый шатун. Лесничий произвел в зверя два выстрела и оба попали в цель. И хоть ни одна из пуль не угодила медведю в голову или под лопатку — одно из самых уязвимых его мест — сам факт того, что шатун ранен дважды, указывал на то, что зверь, потеряв много крови, наверняка уже обессилел и взять его будет значительно проще.

Кондратий Никифорович нашел шатуна недалеко от замерзшего лесного озера. Зверь сидел на берегу и тяжело дышал. Почуяв за спиной человека, он обернулся, и лесничий встретился с ним взглядом: глаза у медведя ничего не выражали: ни злобы, ни печали. В них прочитывалось полнейшее безразличие. Зверь понимал, что человек пришел для того, чтобы убить его, а значит, придется драться. Возможно, последний раз в жизни…

Лесничий вскинул ружье, но стрелять не торопился. Медведь тяжело поднялся и встал на задние лапы во весь свой немалый рост, как если бы хотел напугать врага. Человек не дрогнул, продолжал стоять. Шатун и правда был огромен. Хотя было заметно, что силы его на исходе, — в запасе у него оставалось еще пару дней, — он и сейчас мог бы ударом лапы перебить хребет лосю. А что уж тут говорить о человеке…

Какое-то время они стояли и смотрели друг другу в глаза: медведь и человек. Что они пытались углядеть один у другого? Ненависть? Ее не существовало. Может, свою смерть?

То, что человек с ружьем пришел за ним, медведь отчетливо понимал. Вот только вряд ли зверь собирался сдаваться, что отчетливо понимал и человек. Чем-то они походили друг друга.

Кондратий Никифорович знал, что звери не любят, когда им смотрят в глаза. Их охватывает волнение: они либо убегают, либо наливаются яростью и нападают. В ярости медведь может разорвать жертву на куски, шатун смертельно опасен, даже если он ранен. В нем куда больше силы, чем может казаться.

Вдруг, взревев, зверь двинулся на человека — сдаваться и тем более спасаться бегством он отнюдь не собирался. Быстро и легко, будто и не было на нем кровоточащих ран, он приближался к егерю, замершему с ружьем наизготовку. А может, сил шатуну придавало то, что это была его последняя охота.

Громкий раскатистый выстрел разорвал весенний воздух и пронесся над поверхностью озера в глубину леса. Пуля, попав зверю в правый глаз, пробила череп и навсегда усыпила людоеда-шатуна. Он рухнул навзничь в снег, раскинув мощные лапы, и оставшийся целым глаз его стал втягиваться в глазницу и заметно тускнеть. Кондратий Никифорович осторожно приблизился, перезарядил ружье и, прицелившись и невзирая на то, что медведь явно был мертв, выстрелил туда, где у него находилось сердце. Так поступают не с добычей. Так поступают с личным врагом.

* * *

Как передаются вести по городам и весям — про то разговор особый. То ли сорока на хвосте приносит, то ли молва имеет свойство распространяться по воздуху и попадать в умы человеков, просачиваясь сквозь черепную коробку, как вода через губку. Как бы там ни происходило, об уничтожении медведя-людоеда сначала узнали в Починках, а затем и в самом Нижнем Новгороде, потому как главный город губернии получает информацию как из ближних, так и далеких уголков округа. И совершенно не важно, какая она — негативная или положительная.

По прошествии четырех дней после двух выстрелов лесничего в медведя-шатуна, отправивших его к своим дедушкам и бабушкам, возле ворот кордона Кондратия Никифоровича Чагина остановился возок. Богатый, с вензельками и гербом на дверцах и медной короной на крыше кузова. Возок сей был явно предназначен для выездов в неблизкий выезд какой-то знатной или чиновной особы высшего ранга. Из возка вышел человек в пальто из шинельного сукна и фуражке без выпушек[30], с круглой статской кокардой на околыше. Подошел к воротам и, убедившись, что они заперты, вернулся в возок явно с целью ожидания хозяина кордона до его возвращения. Верно, очень уж был надобен человеку в фуражке без выпушек здешний лесничий.

Ожидание прибывшего чиновника закончилось успехом только поздним вечером. Кондратий Никифорович возвращался из земской больницы — он навещал сына — и увидел возле ворот кордона богатый возок. Что это приехали к нему — сомнений не имелось. Только вот кто приехал и, главное, с какой такой целью?

Когда лесничий стал открывать ворота, человек в пальто из шинельного сукна и статской фуражке вышел из возка, подошел к нему и представился. Оказалось, что это был служащий губернского правления, присланный нижегородским губернатором генерал-лейтенантом Барановым лично за ним, Кондратием Никифоровичем. На вопрос, почему губернатор послал именно за ним и по какой такой надобности, человек нижегородского губернатора замялся и ответил только, что сказывать ему об этом не велено и об этом ему поведает сам их превосходительство Николай Михайлович Баранов.

— А мне велено только привезти вас в Нижний, — добавил человек губернатора.

Решили ехать раненько поутру.

Переночевали в доме, на дорожку сытно позавтракали чем бог послал и покатили! Отправились в шестом часу утра, и на первой же почтовой станции заправили горящими углями чугунный сундучок, что находился в возке, укрытый меховой полостью. После чего двинулись дальше.

Ехать в обитом бархатом возке было одно удовольствие: тепло (сундучок стоял в ногах и грел); мягко — имелся в возке широкий диван с перинами и теплыми пледами из толстой шерсти, и вообще уютно. Спи себе всю дорогу и в ус не дуй. В таком возке не то что двести, — тысячу верст проехать можно легко и приятственно.

Двести с лишком верст до Нижнего Новгорода промчали за два дня с небольшим. Конечно, можно было и быстрее, но лошадкам отдых требуется и кормежка. Да и не фельдъегерская служба, чтобы двести верст в одни сутки преодолевать.

Приехали в губернский город в середине дня, благо, что снег не приобрел еще тормозящую движение рыхлость, и повозка катилась по снежной, чуть обледенелой колее легко и гладко. Въехали в кремль, где почти над самым обрывом кремлевского холма располагался трехэтажный губернаторский дом с цокольным этажом — официальная резиденция начальника губернии генерал-лейтенанта Баранова.

К возку из дома вышел человек в такой же статской фуражке, как у спутника Кондратия Никифоровича, за всю дорогу до Нижнего Новгорода едва ли проронившего пару-тройку слов.

— Проходите, — доброжелательно пригласил он лесничего.

Кондратий Никифорович вошел, снял верхнюю одежду и через высокие двери, отделанные шпоном из карельской березы, прошел в небольшую залу, выполняющую роль приемной губернатора.

— Присаживайтесь, господин Чагин. Мы ожидали вас немного позже, — с непонятным почтением пояснил человек в статской фуражке. — Так что придется немного обождать…

Кондратий Никифорович кивнул и присел в мягкое кресло. Мыслей особых не имелось, чтобы проявлять какое-то беспокойство. Ну пригласили и пригласили. Стало быть, так надобно. Вины за собой Чагин никакой не чувствовал: вверенное хозяйство находится в полной исправности, надзор осуществляется в должной мере (в прошлом году пресекли три незаконные рубки), о чем было доложено в отчетах местному начальству; молодые насаждения, требующие контроля, также пошли в рост; лесовосстановительные работы проводятся планово; взаимодействие с местным населением налажено. Так что распеканцию получать, да еще от самого губернатора, ему было не за что. Вот разве что каким-то образом слух просочился, что он медведя-шатуна убил, который двух женщин задрал. Ну, так за это наказанию последовать не должно, а скорее наоборот…

Через четверть часа вышел губернатор в генеральском мундире с красной муаровой лентой с желтой каймой через левое плечо. Он был очень стар, почти совершенно лыс — только по бокам головы наблюдался какой-то седой пух — и сухопар. Держался прямо, — чувствовался в нем кадровый морской офицер, закаленный в многочисленных военных кампаниях. Лицо у него было острое и умное.

Кондратий Никифорович при его появлении вскочил и, вытянувшись, сделал шаг вперед. Генерал-лейтенант Баранов благосклонно глянул на него и протянул ладонь.

— Как доехали, Кондратий Никифорович? — спросил генерал-лейтенант, пожимая леснику руку.

— Благодарю вас, хорошо, — чуть улыбнулся Чагин, польщенный, что сам губернатор называет его по имени-отчеству и здоровается за руку.

— Я почему вас позвал к себе, — подошел к письменному столу Николай Михайлович. — Во-первых, поблагодарить вас за то, что вы освободили Лукояновский уезд нашей губернии от зверя-людоеда. И вручить вам рескрипт о возведении вас в чин коллежского секретаря[31]. — Генерал-лейтенант протянул Кондратию Никифоровичу соответствующую бумагу. — И еще… — губернатор прошел в смежную комнату и вернулся оттуда с винтовкой с прикрепленным поверху ствола ружейным телескопом. Об этом приспособлении — телескопическом прицеле — лесничий, будучи стрелком-охотником, конечно, слышал и где-то даже прочитал, но вот видеть не приходилось. Винтовка была дульнозарядная, не более четырех футов в длину.

— Это винтовка английского оружейника Витворта, — погладил лаковое цевье губернатор Баранов. — Из этой винтовки во время войны в Америке между Севером и Югом, девятого мая тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, с расстояния в четыреста двадцать саженей был убит выстрелом в глаз корпусный генерал Седжвик. Он занимался расстановкой артиллерийских орудий на позициях, и вот таким образом его застрелили. Не думаю, что стрелок имел возможность целиться в глаз, даже используя телескопический прицел. Скорее всего, он целился в голову генерала, а пуля по воле случая угодила в глаз… Четыреста двадцать саженей! — повторив это, Николай Михайлович Баранов немного помолчал, продолжая смотреть на винтовку. Потом произнес: — Я ведь тоже в какой-то степени оружейник. Еще будучи лейтенантом, я изобрел винтовку для моряков. Она заменила давно устаревшие семилинейные гладкоствольные ружья. И было это, — губернатор пожевал губами и покачал головой, — почти тридцать лет назад… Так вот, — продолжил генерал-лейтенант, снова немного помолчав: — теперь эта винтовка — ваша. Вы заслужили ее! И для работы вашей лесничим она весьма пригодится. А мне она уже ни к чему: на охоту я уже не хожу, да и вижу не очень… — Николай Михайлович Баранов сделал передышку. — Я слышал, несчастье у вас с вашим сыном случилось, руки лишился?

— Да, ваше превосходительство, — ответил Кондратий Никифорович, проглотив горький ком (здесь было все: благодарность за участие к судьбе сына и за внимание, с которым подошел губернатор к его праведной службе).

— А какой руки: левой или правой? — продолжал проявлять интерес к судьбе сына лесничего нижегородский губернатор.

— Левой, — последовал ответ.

— Научите его управляться с этой винтовкой одной рукой. Винтовка довольно проста, к тому же надежна. Ей уже сорок с лишком лет, а ведь не скажешь, верно?

— Так точно, — уже по-военному ответил Чагин.

— Право, научите сына управляться с ней одной рукой, — продолжал развивать свою мысль губернатор. — Полагаю, это ему поможет не чувствовать себя обделенным. Понимаете меня?

— Понимаю, — очень уважительно промолвил Кондратий Никифорович, и глаза его увлажнились. Какой все же хороший человек наш нижегородский губернатор. Есть, однако, еще на Руси добрые и переживательные люди. Даже среди высокого начальства…

Обратно его вез тот же человек губернатора, что приезжал за ним на кордон. И опять за двое суток они едва ли обмолвились несколькими фразами — ублажать своего спутника разговорами явно не входило в обязанности человека в статской фуражке.

Когда доехали до кордона, сухо попрощались, и возок убыл обратно в Нижний.

В дом Кондратий Никифорович вошел с винтовкой в руке и чувством благодарности к старику-губернатору. «А почему бы и нет? — подумалось Чагину. — Вот возьму и сделаю из Фрола знатного стрелка, пусть и с одной рукой».

После, сняв верхнюю одежду, завалился на кровать и тотчас уснул. Долгая дорога, она, брат, изматывает…