Когда Кондратию Никифоровичу Чагину предложили должность лесничего одновременно с принятием классного чина губернского секретаря, он дал согласие не раздумывая.

Существовали две причины, чтобы принять назначение.

Первая: начальству не отказывают, что может навлечь ненужное неудовольствие. А значит, в дальнейшем другого интересного предложения может вовсе не поступить.

Вторая: к почетной и весьма уважаемой должности полагалось приличное жалованье, а новому чину предоставлялся отдельный участок охотничьих угодий (ему предложили вблизи речушки, что само по себе большая выгода). А еще к кордону полагался казенный жилой дом со всеми необходимыми для лесной усадьбы хозяйственными постройками, включая склады для инструментов и снаряжения. Жить в хорошем доме с семьей славно: и лошадку с повозкой есть куда поставить, и место есть, для того чтобы живость всякую разместить.

Из заштатного городка Починки Лукояновского уезда Нижегородской губернии съехали без всякого сожаления и грусти, продав небольшой домишко на Шестой линии и прихватив скарбу всего-то на две подводы. Фрола — сына Кондратия Никифоровича и Зинаиды Архиповны — в Починках тоже ничего не держало. Разве что его товарищ Колька Трофимчук, единственный мальчишка, с которым Фрол близко сошелся и охотно проводил время вне училища. С ним расставаться было печально, да что делать? Фрол был еще мал, чтобы свое мнение иметь и вслух его высказывать. А во-вторых, чем зевать на Законе Божьем и беззвучно открывать рот на хоровом пении, лучше пусть помогает отцу в его заботах.

Работа лесничего отнюдь не проста. И заключается она не только в охране казенных лесов и соблюдении их законного использования неуклонно и всесезонно. Еще в обязанности лесничего входят организация межевания и описание лесных участков; неусыпный контроль за лесными промыслами (тут-то как раз и случаются всяческие злоупотребления) и ведение обширной канцелярии, без которой не обходится ни одно предприятие или хозяйство. Словом, работы имелось в достатке, и лесничему помощник был нелишним. Так что без дела Фрол на кордоне не сидел и завсегда находился при деле. А еще охота — занятие славное и добычливое для того же семейного пропитания. К лесному ремеслу Фрола смолоду пристрастил отец. У Фрола было даже свое ружье — дробовик-двустволка для охоты на мелкого зверя и уток. И стрелять он вскоре научился отменно: запросто юркую белку бил и утку влет.

Год на новом месте прожили вполне счастливо, занятые всяк своим делом и заботами. А их на дню бывало не одна-две, а превеликое множество. На второй же годок Зинаида Архиповна занемогла тяжкой болезнью и, несмотря на лесной воздух и близость к природе, о котором в городе можно только помечтать, стала на глазах слабеть и чахнуть. Дважды возил Кондратий Никифорович супругу в городскую лечебницу — ничего не помогало, а врачи тамошние только руками разводили: ничем, мол, помочь не можем. Вконец посоветовали: авось в Нижнем Новгороде доктора имеются более сведущие или лекарства какие-то новые появились, в палестины наши покуда не дошедшие.

Стал Кондратий Никифорович в Нижний Новгород собираться — а это двести с лишком верст как-никак, — да не поспел. Померла Зинаида Архиповна неслышно и незаметно, как и жила, будто свечечка восковая тихохонько догорела. Погоревали, потужили — плохо без супруги и матери, да что тут поделаешь, нужно жить дальше. Стали жить сын с отцом вдвоем. Оба молчаливые, не склонные к пустословию, бывало, что не всякий день даже несколькими фразами перебрасывались. Каждый из них знал свое дело и работал молчком. Доверяли друг другу, несмотря на то что Фрол по годам еще из отроческого возраста не вырос. А хозяйственных дел у каждого из них на дню, почитай, не менее десятка набиралось. Оно ведь как устроено, когда в усадьбе проживаешь без прислуги и прочей подсобной челяди, работа для рук всякий день завсегда находится: что-то там починить, заколотить гвоздями, подправить да наладить — специально искать и не надобно. Оно все на виду! Да еще хозяйство домашнее по большей части на Фрола свалилось. Приготовить обед или постирать что-то, дров наколоть со щепой для растопки. Времени для мыслей посторонних да для пустопорожних разговоров и вовсе не оставалось.

Единственным развлечением оставалась охота, во время которой Фрол отдыхал всей душой. Даже ежели какой-то час назад валился с ног от усталости, то, взяв в руки ружье, будто бы возвращал себе утраченные силы и мог, позабыв о времени, подолгу бродить в тайге в поисках подходящей дичи.

Кондратий Никифорович тоже испытывал нечто подобное. В город Починки выбирались не чаще одного раза в неделю, а потом и вовсе раза два-три в месяц. Да и чего там делать, в городе-то? Разве мучицы прикупить да сахару. Уж больно там суетно: люди снуют туда-сюда, повозки катятся по мостовым (того и глядишь, под колеса попадешь!). А шум-то какой! Не то что в лесу… И это в заштатном городишке, каковых, посчитай, в России не одна сотня наберется. А каково тогда в уездном, а тем более в губернском городе каждый день проживать? Голова от всей этой суеты кругом пойдет! Бывает, по лесу целый день бродишь, а усталости никакой, а тут с часик походил по всем этим мостовым и тротуарам, послушал этот ор на базарах, и усталость такая набирается, как будто бы две ночи кряду глаз не сомкнул!

Года через два после смерти матери отец привел на кордон молодую пригожую женщину. Звали ее Глафирой Силуяновной. Недели две все было ладно, а на третью она стала показывать перед Фролом свой непростой характер. Мол, она в этом доме такая же хозяйка теперь, как и его отец, и ее наказы обязательны к исполнению немедля, то есть тотчас. Фрол поначалу отмалчивался и старался не встревать с ней в споры. Раз промолчал, два промолчал, на третий огрызнулся и получил хлесткую оплеуху. Тут как раз отец возвращался с лесной делянки и в окно увидел, как Глафира наотмашь ударила Фрола. Кондратий Никифорович вида поначалу не подал, они втроем отужинали, а наутро, покуда Глафира Силуяновна еще спала, собрал ее вещички, вывел из конюшни лошадь, впряг ее в повозку и, когда метившая в мачехи к Фролу женщина вышла из спаленки, пояснил:

— Сам я никогда руки на сына не поднял и никому этого делать не позволю. Вещички я твои все собрал, садись в повозку, отвезу тебя в город. Вот бог, а вот порог…

Сказал это и вышел во двор.

Глафира Силуяновна метнула полный ярости взор на Фрола — а чего тут скажешь? — резко повернулась и вышла из дома. Больше Фрол ее никогда не видел…

Однажды зимой, когда Фролу пошел уже пятнадцатый годок, объявился в их краях медведь-шатун: то ли он жира не накопил за жаркое лето и дождливую осень (вот оттого ему и не спалось); то ли какая-то боль его тревожила, не позволявшая уснуть, а может, и рабочие на лесных заготовках разбудили косолапого лаем собак, стуком топоров да треском падающих стволов. Медведь сам по себе зверь дюже осторожный, невероятно дикий, избегает всякого сообщества, любит хорониться в глубине тайги, в буреломах, куда даже охотнику непросто забраться, и он отнюдь не похож на забавного улыбчивого толстяка-пушистика с поздравительной рождественской открытки. Медведь-шатун, ошалевший от голода и бессонницы, — тот и вовсе лютый зверюга, воспринимавший всякое живое за свою законную добычу. Страха он не ведает: не боится ни людей, ни собак, а при этом еще необычайно хитер и коварен. Без боязни выходит на дорогу, где подкарауливает задержавшегося путника, нередко заходит в деревни, где прямо на привязи поедает собак.

Сначала шатун наведался ночью в лесное село Ужовка. Не хоронясь, по-хозяйски зашел в село и сожрал двух матерых кобелей, которые, кидаясь на него, пытались прогнать косолапого из деревни. Но что такое две собаки для злого голодного зверя, весившего под сорок пудов? Баловство, закуска перед сытным обедом! Затем в поисках еды зверь развалил две сараюшки и задрал корову сельского старосты Ипатия Куравлева, переломив ей ударом лапы хребет.

Два дня после нашествия на деревню было спокойно. Очевидно, зверь переваривал собачьи и коровьи косточки. На третий в селе Ужовка вновь объявился медведь-шатун. Он сожрал еще одну собаку и, выбив дверь, забрался в один из домов на околице села, где развалил печку и загрыз пожилую женщину Марфу Никитичну Разуваеву, которой в прошлую среду стукнул сто один год и у которой если что и побаливало, так это коленки в непогодь. Последнее, что видела и слышала старуха, — так это вытянутую морду зверя с пожелтевшими зубами и небольшими темно-карими колючими глазами да хруст ее собственных костей.

Через день, переварив старушечьи косточки, уже днем, медведь-шатун дошел до села Ильинского, отстоящего от Ужовки всего-то в двух верстах, — и опять-таки на околице поймал бабу с коромыслами, шедшую за водой. Женщина, завидев зверя, попыталась спрятаться за плетень, да куда там! В один прыжок он догнал ее, поломав при этом хлипкую постройку, одним движением когтистой лапы медведь-шатун содрал с нее полушубок, разорвал живот и остервенело выел ее внутренности. Мужики, выбежавшие из соседних домов на исполненные ужасом крики бабы, увидев, что творится, вернулись в избы за ружьями. И покуда их зарядили да возвратились на улицу — зверя уже не было, а на свежевыпавшем снегу оставалось только разодранное тело.

Эти рассказы о медвежьем людоедстве дошли до ушей нижегородского губернатора его превосходительства генерал-лейтенанта Николая Михайловича Баранова. Да еще пошел слух, что огромного худющего медведя с порыжевшей слежавшейся шерстью будто бы видели на окраине города Починки, до которого от села Ильинского, где медведь съел женщину, всего-то семь верст с небольшим. А что для дикого зверя семь верст? Разве расстояние? В период активного поиска пищи может пройти и сорок километров. Так что слухи, что медведь-шатун до города добрался, вовсе и не лишены основания.

Озаботился его превосходительство Николай Михайлович Баранов — давненько о медведе-людоеде в нижегородских землях не слыхивали — и отрядил для поиска и уничтожения лютого зверя лучших стрелков-егерей. Ведь по должности своей губернатор обязан не только исполнять разного рода надзорные функции и издавать законоутверждающие постановления, непременные к исполнению, но и руководить всей губернской полицией, обеспечивая порядок и безопасность законопослушных граждан, в том числе и оберегая их жизни. А какая тут безопасность, когда медведь-шатун ходит безбоязненно по окрестности и людей поедает!

Однако егеря вернулись через три дня ни с чем и лишь виновато разводили руками и талдычили об одном:

— Не нашли в лесу шатуна. Ни близко мы его не видели, ни далеко. Следы были, но все они старые.

Видать, людоед-шатун, почувствовав нависшую над ним смертельную опасность, отыскал спокойное в глухомани местечко, где можно было бы пересидеть время, покуда охотники-егеря шастали по лесу.

А когда егеря ушли не солоно хлебавши, медведь снова объявился. На этот раз уже на кордоне…

* * *

Сначала Кондратий Никифорович углядел медвежьи следы близ конюшни. Отпечатки лап выглядели огромными, что указывало на очень крупного, сильного и матерого зверя. Наслышанный про медведя-шатуна, оставившего кровавый след в ближних к кордону селениях Ужовке и Ильинском, лесничий проверил крепость запоров дома и конюшни. Еще поправил кое-где забор, скорее похожий на крепостной частокол, нежели на обычную огорожу, и наказал Фролу без надобности за пределы кордона не выходить и держать ухо востро.

— Шатун двух человек уже задрал, кровь человечью раскусил, понравилась она ему… Теперь медведь только на людей будет охотиться, другая пища для него уже теперь неинтересна. Так всегда с диким зверьем бывает, — со всей серьезностью пояснил сыну Кондратий Никифорович. Фрол внимательно выслушал отца, осознавая, что без серьезной причины он не станет предупреждать. — Так что будь всегда настороже.

— Хорошо, батя. А почему медведя-шатуна шатуном кличут? — выслушав отца, спросил Фрол.

— Потому что он… шатается, — резонно заметил лесничий. — Вначале от голодухи его качает, а потом шлындает он повсюду, где ни попадя, где пропитание раздобыть можно. Шатается то есть…

После этих слов Кондратий Никифорович взял ружье, вышел из дома и пошел вокруг кордона, высматривая медвежьи следы: откуда и куда они ведут, гадая, за какой такой надобностью зверь близ кордона шастает. Очевидно, посчитал, что люди, находящиеся за ограждением, для него легкая добыча. Но это мы еще поглядим!

Вернулся лесничий сильно задумчивый, потому как обнаружил, что шатун никуда из кордона уходить не собирался. Следил и выжидал. Что-то подолгу высматривал. Бродил неподалеку, едва ли не у самого забора. Зверь умело запутывал следы, ходил по поваленным бревнам, по бурелому, а потом и вовсе вышел на дорогу, наезженную телегами, где его следы пропали вовсе.

Вернулся лесничий домой хмурым. От всего этого веяло серьезной опасностью, от которой негоже отмахиваться, — себе дороже может статься.

Ночью где-то около пяти утра, за час до обычного подъема, Фролу приспичило выйти по малой нужде. Не до конца проснувшись и накинув на себя только полушубок, он бегом побежал к дощатому туалету, сделал нехитрое дело и, открыв дверь нужника, выбежал наружу, рассчитывая побыстрее воротиться в теплую постель и ухватить еще часик сна. Но сделав всего два шага, он услышал сзади звериный рык и быстро обернулся. Фрол увидел, как огромный бурый медведь, выйдя из-за сараев, где он, очевидно, прятался, поджидая свою жертву, поднимается на задние лапы, уставившись на него злобным взором маленьких колючих глаз. Вот он поднял лапу. Шерсть на загривке медведя встала дыбом, с морды свешивались длинные липкие слюни. Сейчас шатун полоснет своей лапой, и можно прощаться с жизнью…

Удар произошел молниеносно. За ним невозможно было уследить. Фрол инстинктивно откинул голову назад, наклонившись вбок. Медвежья лапа прошлась совсем рядом с телом, легко распорола полушубок. Фрол заорал что есть мочи, призывая отца на помощь. Зверь еще сильнее озлобился, ощерясь, отчего его морда стала выглядеть еще более зловеще и острее; глаза, наполненные яростью, превратились в два маленьких черных уголька, и шатун с рыком набросился на Фрола. Тот попытался отскочить в сторону — и это у него почти получилось, — однако зубы медведя впились в его руку чуть пониже локтя. Хрустнули кости на зубах шатуна. Фрол снова заорал, теперь уже от жуткой боли, и в это время громко бабахнул выстрел. Медведь ревом переполошил всю округу, выпустив при этом руку Фрола. Раздался еще один выстрел, и медведь упал. Несколько секунд он лежал неподвижно. Потом, отыскав в себе силы, поднялся на все четыре лапы. Молча побежал прочь боком, как нередко бегают побитые и покалеченные собаки. Похоже, шатун был серьезно ранен.

Когда Кондратий Никифорович подбежал к сыну, тот истекал кровью. Левая рука, неестественно вывернутая раскрытой ладонью наружу, болталась, как привязанная. Лесничий все понял, схватил сына в охапку и понес в дом. Там, перевязав руку чистыми тряпицами — предплечье, или локотница, как называла эту часть руки матушка, держалась на одной коже, — немедля запряг Гудка в повозку и повез сына в город. В земской больнице Фрола сразу направили в операционный зал, куда, конечно, Кондратия Никифоровича не пустили.

— Нечего вам тут делать, — сказали ему безапелляционно, и он все время, покуда шла операция, просидел в коридоре с обшарпанными стенами, дожидаясь ее результата.

Сколько по времени шла операция, лесничий не ведал. Наверное, более двух часов, — уже заметно рассвело. Наконец вышел хирург в переднике, забрызганном кровью, и сообщил:

— Спасти руку парню было не в наших силах, она едва держалась. А вообще он молодец. Очень стойко перенес операцию.

— Фрол, он такой, — негромко отозвался Кондратий Никифорович и, горько сглотнув, отвернулся.

Земская больница была рассчитана всего-то на пятнадцать коек, но для сына их благородия губернского секретаря Кондратия Никифоровича нашли шестнадцатую коечку. А как иначе: лесничий — человек значимый, почитай, на весь Лукояновский уезд. Таковым людям завсегда надлежит услуживать, пусть и без явного раболепия. Оно ведь как может случиться: и его услуга когда-нибудь может понадобиться…

— Недели две сыну вашему придется у нас полежать. А то и все три, — провожая лесничего к выходу, продолжал пояснять немолодой хирург с седой бородкой. — И это еще при условии, что никаких осложнений не будет. И потом где-то с полгода еще швы на культе будут заживать. Так что вы шибко не торопитесь и предупредите сына, чтобы он теперь как-то поаккуратнее был, берег себя… Шутка ли, парень руку потерял в таком молодом возрасте. И крови много вытекло… — После этих слов доктор как-то виновато добавил, стараясь не смотреть Кондратию Никифоровичу в глаза: — А руку нам просто пришлось отнять, ибо выхода иного не было. Потому как пришивать оторванные или отрубленные конечности мы еще не научились. Правда, французы вроде наловчились порванные сосуды сшивать. А это первый шажок к тому, чтобы пальцы там и руки-ноги обратно к телу пришивать. Только это, верно, еще нескоро получится. А покуда вот. — Доктор протянул завернутую в тряпицу ампутированную руку Кондратию Никифоровичу.

— И куда мне ее? — спросил он, принимая сверток.

— Закопайте, — просто ответил доктор. — Прошу прощения, мне пора к больным. Прощайте.

— Прощайте, — машинально произнес Кондратий Никифорович и поехал на кордон.