Виктор получил бумагу, переданную ему оперативниками, в которой черным по белому было написано: Ирина Александровна Рогова подала заявление в Светлогорский ЗАГС, чтобы зарегистрировать брак с Уве Мякиненом, обрусевшим финном, проживавшим в Светлогорске. Видимо, пара дала взятку, и их должны были расписать через три дня, хотя никаких оснований для этого не было. Винниченко тут же созвонился с начальником местной милиции и попросил задержать Рогову как подозреваемую в убийстве и по возможности срочно доставить ее в Выборнов. Сам же он намеревался отправиться на поиски врача Раисы Готовченко, чтобы поговорить с ней и выяснить кое‐какие детали этого запутанного дела. Начальник отделения предоставил ему автомобиль, и они с Лещевым отправились в поселок к брату покойной.

— Вы уверены, что Роман Дашкевич причастен к этой истории? — поинтересовался Виталий, протирая платком слезящиеся от недосыпа глаза.

— Не знаю, — честно признался следователь, — но чутье мне подсказывает, что докторша может быть там. Если я не ошибаюсь и мы застанем эту парочку вместе, у нас появится возможность наконец все выяснить.

Лещев вздохнул:

— Хотелось бы. Я, честно говоря, уже порядком устал от всего этого. Как вы думаете, скоро все закончится?

— Я уже сказал тебе: думаю, скоро, — недовольно отозвался Винниченко, смотря в окно на грустную осеннюю природу. Снова с утра моросил дождь, нудный, противный, сразу делая улицы серыми и неприглядными. Лишь деревья подчеркивали красоту осени, щедро усыпая мостовые желтыми, красными и оранжевыми листьями. Кое-где еще зеленела трава, но Виктор знал: скоро ударят морозы — и она пожухнет, спрячется до весны. Кое-где краснели гроздья рябины, еще не съеденные птицами, и Винниченко вспомнил, как в детстве любил жевать красные кисловато-терпкие ягоды. Может быть, они заменяли ему витамины? Словно почувствовав его осеннее настроение, Лещев неожиданно сменил тему и произнес:

— Быстро время летит. Как листья с деревьев. Скоро зима. Мы с вами природой любуемся через окно милицейского автомобиля. Разве это дело? Мне хотелось бы куда‐нибудь завеяться с девушкой, погулять по парку, побродить по шуршащей листве, покормить уток.

— С Дашей? — лукаво улыбнувшись, поинтересовался следователь. Лещев покраснел, как провинившийся школьник.

— А хотя бы и с ней. Чем плохо? Она нормальная девчонка. Вы же ее уже не подозреваете?

— Не подозреваю, — признался Виктор. — Мне самому хотелось бы поехать на дачу, к тестю и теще. Там такая банька — закачаешься. Жена говорит, тесть рыбку навялил, вот бы ее с пивком… — Он мечтательно закрыл глаза. — Знаешь, у тещи огромный погреб. Там разных варений и солений не счесть. Я, признаться, соскучился по ее грибам и огурчикам. Да и картошечка у них знатная, белая, рассыпчатая. Мы ее в кожуре варим или на костре печем, а потом с солеными грибочками, помидорчиками и огурчиками едим. Теща большую рыбу на куски режет, солит и закручивает в масле. Никогда ничего вкусней не ел.

Виталий сглотнул слюну и взмолился:

— Прошу вас, прекратите! Так аппетитно рассказываете, аж в животе заурчало. Здесь, случайно, нет какого‐нибудь придорожного кафе?

— Даже если и есть, то не про нашу честь, — пошутил Винниченко. — Сначала мы наведаемся к Дашкевичу, а все остальное потом. Но что‐то мне подсказывает, что потом не будет. Вернее, будет, но не такое, на какое ты рассчитываешь.

Лещев развел руками, всем видом изображая вселенскую скорбь:

— Ладно, тогда после. Обещайте, что отпустите в кофейню. Я кофейку с калачом наверну — сразу полегчает.

— Договорились, — кивнул следователь и потянулся. — Вот и приехали. Сейчас проверим мою интуицию.

Он попросил водителя остановить недалеко от дома Дашкевича, и милиционеры, шлепая по грязи, пошли по дороге, кое-где мощенной осколками булыжника. Подходя к забору, они услышали приглушенный крик:

«Помогите!» Коллеги бросились к коттеджу, распахнули дверь и столкнулись с Готовченко, которая, держа раскаленную кочергу, подступала к бледному испуганному Роману, почти вдавившему свое тело в бежевое кресло. Лещев схватил женщину за руку, чудом не опалив себе кожу. Она на удивление сразу сдалась, обмякла и опустилась на диван.

— Что тут происходит? — зло спросил следователь, подходя к Дашкевичу. Тот задышал, поглядывая на Раису.

— Она ненормальная… Ворвалась ко мне в дом и требует драгоценности сестры. — Он вдруг осекся и замолчал.

— Не в вашем положении что‐то недоговаривать, — усмехнулся Винниченко, бросив взгляд на кочергу, брошенную коллегой в камин. — В противном случае за вашу жизнь мы не дадим и гроша.

Роман снова посмотрел на врача.

— Спросите у нее. Мне непонятно ее поведение. И никаких драгоценностей у меня нет. Можете обыскать дом.

— Тогда послушаем вас, — Виктор примостился рядом с Раисой. Ее большая грудь тяжело вздымалась, натягивая белую гипюровую кофточку. — Раиса Ефимовна, объясните нам, пожалуйста, за что вы накинулись на Романа Дашкевича?

Женщина сжала губы и ничего не ответила.

— Впрочем, нам и так все известно, — улыбнулся следователь. — Вы опознали труп Марченко, хотя это была совсем другая женщина. Думая, что Роман в курсе махинаций сестры, вы явились сюда и потребовали драгоценности за молчание. Правильно я говорю?

Готовченко опустила голову и продолжала молчать.

— Что ж, у меня нет времени играть с вами в молчанку. — Винниченко обернулся к Лещеву. — Веди ее в машину.

Раиса встала и без сопротивления вышла из дома. Виктор подошел к Роману.

— Теперь мы остались один на один, — процедил он. — Вы знаете, где ваша сестра? Раиса не ошибалась, когда требовала драгоценности?

— Да вы с ума сошли! — От негодования мужчина стал бить кулаками по бежевой обивке кресла. — Мы с Екатериной давно уже чужие люди. — Он нервно сглотнул. Выпиравший кадык перемещался под тонкой кожей шеи. — Постойте, то есть вы хотите сказать, что эта ведьма права? Катя жива? Я не ослышался или вы загнули это для красного словца?

— Я не собирался ничего, как вы выразились, загибать, — усмехнулся Винниченко. — Но вместо вашей сестры ее лечащий врач, с которой вы имели счастье познакомиться, опознала совсем другую женщину. Это натолкнуло на мысли, что ваша сестра жива. Думаю, мы даже напали на ее след.

— О Боже! — Роман схватился за голову и стал дергать себя за седые волосы. — Неужели Екатерина ее убила, чтобы скрыться? Впрочем, на нее похоже. Она родилась без чести и совести. Так говорила наша мама, которую Катя морила голодом в блокаду Ленинграда. Она работала в торговле, имела деньги и продукты, скупала драгоценности и картины, но ничего не давала нашей матери. Я был на фронте, в противном случае никогда не допустил бы ее смерти. Мама была самым близким мне человеком. — Он остановился, чтобы перевести дух. — Когда моя жена заболела раком, я попросил Екатерину, чтобы она устроила ее в хорошую клинику, где лечились партийные боссы. Я уверен: тамошние врачи подняли бы Эллу на ноги. Но сестрица наотрез оказалась. Знаете, что она мне заявила? «Когда просишь за других, потом уже стесняешься просить за себя. Меня такое не устраивает. Это твоя жена, и сам спасай ее». Я все же пытался ее уговорить. В случае смерти жены у меня на руках оставались двое детей-школьников, но Екатерина была непреклонна. — Мужчина вдруг заплакал, как‐то по-детски размазывая слезы по щекам. — Мне пришлось много работать, чтобы их поднять, но я поднял, дал образование. Теперь вы мне верите, что я не общаюсь с сестрой? Я никогда не прощу ей смерти моих близких.

— Я вам верю, прекратите. — Виктор положил руку на его вздрагивавшее плечо. — Единственное, о чем я вас попрошу, — приехать к нам в отделение и опознать сестру, когда мы ее найдем.

Дашкевич нервно закивал головой:

— Да, да, конечно. Если вы посадите ее, я поверю в справедливость.

— Думаю, что посадим, — обнадежил его следователь и начал прощаться: — К сожалению, мне пора идти. Мне почему‐то кажется, что мы скоро с вами встретимся.

Голова Романа снова затряслась:

— Да, да.

Выйдя на улицу, Винниченко с наслаждением подставил лицо под дождь. Ему было душно. Крупные капли ударили по лбу и носу, запрыгали на губах. Сразу стало легче. Он подумал, что перед ним развернулась драма, с которой еще не приходилось встречаться.