— Ого! Это по какому поводу? — удивилась Нара при виде Давида, который явился к ужину в бежевом льняном костюме, купленном ими в Батуми.

— Надо же когда-то его надевать. — Он неопределенно пожал плечами.

Перед тем как приступить к еде, Ашхен с отцом выпили по рюмке домашней тутовки. Давид отказался. Нара его поддержала. Она заметила, что он держится несколько напряженно, да и ест без особого аппетита. Хотя, по ее мнению, пряно-анисовое блюдо, изготовленное под руководством Ашхен, было объедением.

— Не понравилось?

— Что? — не сразу понял он. — А, ты про шушан? Очень вкусно, спасибо.

— Почему тогда вид такой кислый?

— Извини. — Давид быстро взглянул на отца и Ашхен. — Я хочу сказать кое-что. Во-первых, у меня есть работа, записываю новый альбом. Думаю… — он замялся, — надеюсь, должен получиться успешным…

— Это хорошо, — кивнул отец.

Нара с удивлением заметила, как смуглая кожа на лице Давида порозовела.

— Не с того начал, прошу прощения, — неловко сказал он, не глядя ни на кого. — У меня нет семьи. Хочу, чтобы вы считали меня своим… — Он снова запнулся, потом твердо добавил: — Словом, прошу руки вашей дочери.

В наступившей тишине особенно звонко слышалось жужжание мухи. Затем Ашхен со звоном уронила вилку в тарелку и что-то невнятно сказала. Нара задохнулась, словно позабыв, как нужно дышать. От мгновенно проступивших слез в глазах все расплылось.

Отец выпрямился в кресле. Большая морщина на лбу разгладилась, зато от улыбки появились мелкие, вокруг уголков глаз. Он перевел взгляд с Давида на Нару.

— Ее, как вижу, еще не успел спросить?

— Нара, ты выйдешь за меня замуж? — послушно произнес Давид.

И дальше у нее в памяти случился провал. Только что сидела напротив — и сама не поняла, как оказалась в его объятиях. Вдыхала родной запах, уткнувшись ему в шею.

Вечером они в обнимку сидели на теплой верхней ступеньке лестницы. Вид Арарата со сверкающей ледяной вершиной притягивал взгляд и завораживал. Слабый ветер доносил из соседнего сада аромат жасмина.

— Ну что, не боишься жениться? — лукаво спросила Нара.

— А ты замуж не боишься выходить? — в тон ей ответил Давид.

Она серьезно отозвалась:

— Я всегда знала, что выйду за тебя. Давно еще, когда ты и не подозревал о моем существовании. — Помедлив, добавила: — Только я хочу венчаться в церкви. И чтобы мама была.

Он посмотрел на часы.

— Аша сказал позвонить в девять, у нас с ними полтора часа разницы. Уже пора.

Разговор с Сардаром занял несколько минут, Давид убрал телефон и сказал:

— Говорит, завтра будут новости. Сразу даст нам знать.

Нару охватила дрожь, она прижалась к его плечу.

— Из-за мамы волнуешься?

— Да. А мне ведь свежая голова нужна.

— Зачем она невесте? — Он развеселился.

Она шутливо шлепнула его по плечу:

— Фу, дурачок. У нас с папой такие шахматные баталии, а мы партию не закончили. В тот день, когда все завертелось… Фигуры так и остались на доске. Договорились сегодня доиграть.

На следующее утро сразу же после завтрака Нара продолжила вчерашнее занятие. Достала скрипку и уселась с нотами возле окна. Давид собирался уезжать к Жанне в студию, но задержался, слушая, как она разминается, играет гаммы.

— Серьезно взялась, — оценил он. — Точно решила восстановиться в консерватории?

— Не знаю. — Нара не отрывалась от инструмента. — Мне в любом случае нужно наверстать упущенное, согласен?

— А в студию когда? Жанна уже места не находит от нетерпения послушать нас вместе.

— Дай мне неделю. Нужно привести технику игры в порядок, иначе только испорчу. Неделя — и я ваша.

Давид поцеловал ее в макушку.

— Как скажешь. Но если затянешь — Жанна сама сюда приедет тебя хватать.

«Все-таки он очень доверчивый, — нежно подумала Нара. — Но оно и к лучшему».

Когда за Давидом закрылась дверь, она раскрыла ноты «Чаконы» Баха. Пятнадцать минут сложнейшей музыки для скрипки соло. Когда-то, в консерватории, она мечтала ее сыграть, но преподаватель говорил — рано, нужно дорасти.

Упрямая Нара все равно пробовала и понимала: учитель прав. Она пока не готова.

«Зато теперь доросла», — подумала девушка и взяла первый аккорд.

Днем позвонил Давид.

— Через сорок минут Аша будет у твоей матери. Удалось договориться, чтобы он пронес туда телефон. Остальное потом расскажу, некогда. Еду.

Ашхен с отцом за столом чистили фасоль, отделяя кончики и разламывая стручки на несколько частей. От их внимания не укрылось волнение Нары.

— Ты чего забегала туда-сюда? — спросила Ашхен. — Сядь лучше, помоги нам.

Нара присоединилась к ним, но через некоторое время встала и спустилась во двор. Дошла до калитки, резко повернула обратно, спугнув петуха, который цокал за ней следом. Остановилась у куста с розами, понюхала распустившийся белый бутон, но не почувствовала запаха. Спустилась в сад, села на корточки и погрузила руки в темную холодную воду во врытой в землю цистерне. Пошлепала себя по лицу, закрыв глаза. «Господи, прошу тебя, прошу!»

Поднялась наверх. Отец и Ашхен закончили с фасолью и о чем-то беседовали. Нара подсела к ним за стол, но на вопросы отвечала невпопад. Окна веранды были распахнуты, и вскоре она услышала торопливые шаги, но усилием воли заставила себя усидеть на месте.

Вбежал Давид со смартфоном в вытянутой руке.

— Видеозвонок. — Он протянул аппарат Наре.

Изображение было очень четким. Мать одета в серую блузу. Волосы аккуратно подобраны назад, под большими глазами глубокие тени.

— Мама, — собственный голос прозвучал для Нары словно чужой, — как ты?

Мать всхлипнула и постаралась улыбнуться:

— Хорошо, доченька, все хорошо. Слава Богу.

Нара повернула голову к отцу. Его лицо стало бледным, черты лица заострились. Дочь приладила телефон на столе, прислонив к вазе, экраном к нему.

Отец несколько секунд молча смотрел на экран, потом лицо его исказилось. Он судорожно вздохнул и зажал рот ладонью, из глаза выкатилась слеза.

— Рита! — глухо выдавил он.

Давид потянул Нару прочь. Когда вышли, провел рукой по ее влажной щеке.

— Утирай слезы, все идет хорошо! — засмеялся он. — Сардар говорил с прокурором. Он и еще один важный человек поручились за нее. Маму должны освободить до суда, и, возможно, уже через неделю она прилетит.

Нара ахнула и уткнулась ему в грудь, а он гладил ее подрагивавшую спину.

…Следующие дни она не расставалась со скрипкой. Каждое утро, как только Давид уезжал в студию, Нара доставала инструмент и садилась с нотами Чаконы.

Отец и Ашхен привыкли к звукам, доносящимся из ее комнаты, — сначала разминка, гаммы, этюды, потом часами одни и те же фразы Баха, повторяемые снова и снова. Иногда отец останавливал кресло возле двери и слушал, но ничего не говорил.

— Как продвигается? — спрашивал вечером Давид, усталый после дня в студии.

— Потихоньку, — отвечала Нара, пряча ноты. — Пальцы-то отвыкли от серьезной музыки.

— А у нас дела идут отлично! Жанна в полном восторге. Записали уже две композиции в черновом варианте. — Он обнимал ее. — Но не хватает твоей партии.

— Еще чуть-чуть, — шептала Нара, чувствуя укол совести.

За два дня она освоила первую половину Чаконы — строгую тему и сложные вариации. Днями напролет с самого утра играла, делала перерыв только на обед, после чего вывозила отца на часовую прогулку. Подушечки пальцев покрылись мозолями, на лице появилось красное пятно от подбородника, но прогресс был очевиден.

В четверг утром позвонил Сардар.

— Все получилось, — сказал он Давиду. — Маму Нары освобождают завтра. Аша и Шандар встретят ее, а потом Шандар сопроводит ее в Дели и посадит на самолет. В субботу поздно вечером будет в Ереване.

Нара, услышав новость, заплакала от радости и облегчения.

— Не могу поверить, что послезавтра она будет здесь…

— Да, — кивнул Давид. — Встретим в аэропорту всей семьей.

В субботу вечером Давид вызвал специальное такси с подъемником для инвалидного кресла. Ашхен категорически отказалась ехать.

— Не поеду я к ней навстречу, — категорично заявила она, вытирая руки о фартук. — Пусть сначала покажет, что изменилась. Я эту Риту хорошо помню — красивая, но ветреная. Бросила мужа с маленьким ребенком ради проходимца.

— Тетя, — умоляюще сложила ладони Нара, — она же столько пережила…

— И мы пережили! — вспыхнула Ашхен. — Кто за твоим отцом ухаживал, ночами сидел? Тебя растил, в школу водил, уроки учил?! Я! А она где была? С любовничком своим шашни крутила!

Нара подошла и обняла старушку.

— Тетя, ну что ты, я никогда не забуду, что ты для нас сделала. Спасла нас тогда, дала дом, стала мне мамой…

— И я тебе за это всю жизнь благодарен, сестренка, ты знаешь, — добавил отец. — Но сейчас пусть я сам решу. Рита — мать Нары, и надо дать ей шанс.

Ашхен смягчилась от их слов, но все еще была непреклонна:

— Я не против того, чтобы она осталась здесь. Комнат хватает, не жалко. Но доверять ей не буду.

Хотела еще что-то сказать, но махнула рукой и пошла в сад.

В аэропорту отец нервничал больше всех. Поправлял рубашку, разглаживал складки на брюках. Руки дрожали.

— Как думаешь, узнает? — растерянно спросил он у Нары. — Постарел ведь… И вот это. — Отец постучал по подлокотнику кресла.

— Пап, не говори глупости. Ты красивый мужчина.

— Был когда-то.

Самолет приземлился с опозданием. Когда пассажиры стали выходить, Нара первой увидела знакомую фигуру. Мать была в темном платье, волосы собраны в хвост, в руках потертый чемодан. Она растерянно оглядывалась, и Нара поняла, как ей страшно.

— Мама! — крикнула она.

Они обнялись посреди зала, обе плакали. Потом мать увидела отца в кресле. Лицо ее исказилось от боли и вины.

— Господи, что же я наделала… — прошептала она и, не обращая внимания на людей вокруг, опустилась на колени перед креслом.

— Гарегин…

Отец протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы дрожали.

— Рита. Как долго я тебя ждал…

— Прости меня, — шептала она, целуя его руку. — Прости, если можешь… Я все эти годы молилась, чтобы ты простил…

Давид отвернулся, делая вид, что изучает табло прилетов — такие моменты не для посторонних глаз.

Ашхен встретила холодно. Подавала чай молча, отвечала односложно, всем видом показывая неодобрение. Наконец не выдержала:

— И долго ты на этот раз останешься? Или опять сбежишь, когда надоест?

— Тетя! — возмутилась Нара.

— Ашхен права, — тихо сказала мать. — У нее есть все основания меня не любить. Она заменила тебе мать, а мне — совесть. Я не прошу ее прощения. Знаю, что не заслуживаю.

Ашхен растерялась от такого ответа. Встала из-за стола и ушла из гостиной.

Воскресенье началось с напряженной тишины. Мать проснулась рано и уже хлопотала на кухне, когда остальные пришли завтракать. Ашхен увидела накрытый стол и поджала губы.

— Это мой дом, — холодно произнесла она. — Я сама готовлю.

— Извини, Ашхен-джан, — мягко ответила мать. — Просто ты спала, а я хотела помочь. Отвыкла сидеть без дела.

За завтраком говорили о пустяках — о погоде, об индийской кухне. Отец почти не ел, только смотрел на Риту, словно проверяя, не исчезнет ли она.

— Гарегин, тебе нужно больше быть на свежем воздухе, — нежно сказала Рита, заметив его взгляд. — Можно, я прокачу тебя по окрестностям?

— У нас маршруты свои, — вмешалась Ашхен. — Каждый день гуляем.

— Тогда, может, покажешь мне их, — улыбнулась мать.

Они отправились после обеда. Нара смотрела из окна, как мать везет кресло отца по дорожке к саду, осторожно объезжая ямки. Отец что-то говорил, показывая рукой на деревья, мать наклонялась к нему, слушая.

— Не жди ничего хорошего, — проворчала Ашхен, тоже глядя в окно. — Поиграет в заботливую жену и опять сбежит. Я Риту знаю с молодости.

— Тетя, люди меняются…

— В этом возрасте уже поздно меняться.

Вернулись они к ужину. Отец выглядел оживленным, порозовевшим от солнца и ветра. Вечером Нара уговорила всех усесться в гостиной перед телевизором — посмотреть «Мимино». Мать пришла последней, положила отцу на колени тарелку, мацони с накрошенным туда черным хлебом — как он любил. Она смотрела на экран рассеянно, потом осторожно коснулась его руки и тихо сказала:

— Я умею делать лечебный массаж. Научилась в Индии. Может, попробуем? Для мышц спины, циркуляции…

Отец смутился.

— Рита, я же… ног не чувствую и…

— Не стесняйся меня, — еще тише сказала она. — Я была твоей женой. Хочу и дальше ею быть. Буду за тобой ухаживать. Хватит Ашхен тянуть этот груз одной.

Видимо, тетя тоже расслышала этот разговор, так как сделала звук телевизора громче.

— Давай попробуем, — согласился отец.

После фильма они ушли в спальню, а Нара сказала Давиду:

— Я завтра к подружке поеду, к однокласснице, очень попросила. В Гюмри. Вечерним поездом.

— Завтра? — удивился он. — Мама только приехала… И тебе ведь заниматься надо.

— Им нужно побыть вдвоем. А скрипку я с собой возьму.

Давид посмотрел на нее внимательно.

— А что за проблемы у подружки такие срочные?

— Расскажу, когда вернусь, — уклонилась от ответа Нара, чувствуя, как горят щеки.

Ждала новых вопросов и, возможно, даже сцены ревности. Но Давид помолчал и сказал после паузы:

— Хорошо, Аревик-джан. Буду скучать.

«Вот будет ужас, если я его подведу», — в страхе подумала она.

Но отступать было поздно.

Утром она положила в сумочку паспорт и билеты. Весь день нервничала, то и дело поглядывая на часы. Через восемь часов поезд в Батуми, а завтра днем конкурс. Вещи были собраны еще с вечера — только самое необходимое и скрипка. В половине седьмого она попрощалась с домашними. Давид пока не вернулся со студии.

— Передай Ане привет, — сказала мать. — Я ее помню.

— Обязательно, — кивнула Нара, стараясь не смотреть ей в глаза.

В купе она оказалась одна, что было настоящей удачей. Достала скрипку и тихо играла сложные пассажи Чаконы, изредка поглядывая в телефоне на ноты, хотя уже знала произведение наизусть.

В Батуми Нара приехала ранним утром. Город встретил знакомой влажностью и запахом моря. Она сняла номер в том же отеле, где они с Давидом останавливались в первый раз — узенькая комната на втором этаже с балконом во внутренний дворик.

Нара дошла до концертного зала пешком, любуясь знакомыми улочками. Регистрация участников конкурса началась. Сердце билось так сильно, что казалось, его слышат окружающие.

В фойе и артистической суетились музыканты с инструментами — скрипачи, пианисты, флейтисты. Кто-то настраивался прямо в коридоре, кто-то нервно ходил взад-вперед. Организаторы выдали Наре номер — тринадцать.

— Выступления начинаются через два часа, — объяснила девушка-волонтер. — Ваше время примерно в половине третьего.

Нара сходила на набережную, выпила кофе в том самом кафе, где они с Давидом когда-то ели хинкали. Официант тоже был прежний — улыбчивый грузин, который сразу узнал ее. За обедом руки дрожали так, что она едва могла держать вилку. В номере Нара переоделась в черное концертное платье, собрала волосы в строгий пучок, взяла футляр и вышла.

Концертный зал был не очень большим — человек на триста, но звучал хорошо. Нара слушала выступления других участников, пытаясь успокоиться. Кто-то играл виртуозно, но без души, кто-то, наоборот, очень эмоционально, но с техническими погрешностями. «Не конкурс имени Чайковского», — подумала она и решила, что у нее есть шанс.

— Номер тринадцать, — на английском объявил ведущий. Назвал ее фамилию и произведение.

Она поднялась на сцену на ватных ногах. Яркий свет софитов ослепил, зал погрузился в темноту. Нара настроила скрипку и на мгновение закрыла глаза. Сосредоточилась на дыхании. Медленно выдохнула, представляя, как вся накопленная тревога покидает ее тело.

И почувствовала знакомое ощущение — легкий озноб пробежал вдоль позвоночника. Зал с его шорохами и кашлем отдалился, остались только она, скрипка и музыка, которую предстояло извлечь. Все звуки стали невероятно четкими — скрип половицы под ногой, чье-то едва уловимое дыхание в первом ряду, даже собственное сердцебиение.

От сосредоточенности слегка закружилась голова. Она поднесла смычок к струнам и в этот момент поняла: то самое состояние, которое помогало ей управлять рулеткой, теперь поможет управлять музыкой.

«За тебя, Давид», — подумала она и взяла первый строгий аккорд Чаконы.

Начальные такты дались тяжело — руки дрожали, звук был зажатым. Но постепенно музыка захватила ее полностью. Исчез зал, исчезли судьи, остались только она и Бах — пятнадцать минут чистого музыкального откровения.

Когда последний звук растворился в тишине, в зале долю секунды стояла полная тишина. Потом раздались аплодисменты — сначала робкие, потом все громче и громче.

Нара поклонилась и сошла со сцены, вся в поту и совершенно обессиленная. В артистической опустилась на стул и долго сидела, не в силах пошевелиться. Странно — раньше после использования дара у нее разыгрывалась мигрень и накатывала тошнота. Сейчас была только приятная усталость, словно после долгой пробежки. Адреналин постепенно отступал, оставляя за собой странную пустоту. Она сыграла. Сыграла хорошо, это знала точно.

Результаты объявили через два часа. Нара заняла второе место в сольной номинации. Первое досталось молодому скрипачу, игравшему Паганини. Но второе место тоже означало солидный денежный приз.

— Поздравляю! — подошла к ней организатор конкурса, пожилая женщина в строгом костюме. — Великолепное исполнение. Вы профессиональный музыкант?

— Не доучилась, — ответила Нара. — Но сейчас хочу вернуться к музыке.

— Вы приняли абсолютно правильное решение, — кивнула женщина.

Церемония награждения затянулась. Нара нервно поглядывала на часы — ее цель была совсем не в том, чтобы покрасоваться на сцене.

Наконец, получив грамоту о призовом месте и конверт с деньгами, выскочила из зала.

За ней выбежал победитель:

— Отметим наш успех?

— Прости, — ответила Нара на бегу. — Но у меня совсем другие планы.

…Ломбард находился в центре города. Она помнила адрес наизусть — столько раз перечитывала закладную. Пожилой хозяин недоверчиво осмотрел ее с ног до головы.

— Martin D-45, говорите? А вы кто такая? Залогодатель не оставлял доверенность на посторонних лиц.

Нара достала диплом конкурса и паспорт:

— Я его невеста. Хочу сделать сюрприз — выкупить гитару. Вот деньги.

Не удержалась, добавила:

— Я их только что получила. За второе место на музыкальном конкурсе.

Мужчина долго изучал документы, звонил кому-то, уточнял. Наконец кивнул:

— Хорошо. Но доплатить придется — проценты изрядные набежали.

Нара отдала почти все призовые деньги. Гитара в знакомом черном чехле наконец оказалась в ее руках. Она прижала инструмент к груди — внутри разливалось ликующее тепло. Получилось! Она смогла!

На вокзал примчалась за полчаса до отправления поезда. В этот раз попутчики в купе были молодая пара с трехлетней девочкой. Всю дорогу почти не спала, никак не могла расслабиться. Представляла лицо Давида, когда тот увидит гитару, думала о том, как складываются отношения у родителей дома. Получится ли у них наладить то, что было разрушено столько лет назад?

Поезд прибыл в Ереван в шесть утра. Нара взяла такси, сонный водитель с ленивым удивлением поглядывал в зеркало на странную пассажирку с двумя инструментами.

Дома все еще спали. Она осторожно поднялась по лестнице, спрятала гитару в своей комнате под кроватью, легла и через несколько минут крепко уснула.