Цок-цок… Давид медленно просыпался. Цок-цок-цок. Он пошевелился и открыл глаза. В дверях, в полоске утреннего солнца, стоял красно-белый петух. Заметил движение и торопливо зацокал прочь, стараясь сохранить достоинство и косясь на Давида настороженным глазом. В небольшой комнате на нижнем этаже, где вчера ему постелила Ашхен, было сумрачно. Он оделся и вышел.

Во дворе пахло розами и росой, которая сверкала повсюду — на траве, на листьях кустов и фруктовых деревьев. Одичавший сад зарос смородиной, бурым конским щавелем и крапивой вдоль забора. Ашхен возилась возле цветочных клумб. Разогнулась и окликнула его.

— Доброе утро, сынок, — сказала она и села на крыльцо. — Хорошо спалось?

Давид ответил утвердительно и уселся рядом. Голова старушки в зеленом платке оказалась ниже его плеча.

— Спросить хочу, ты уж извини за прямоту, всегда говорю, что думаю. — Она посмотрела на него. — У тебя ведь серьезно с нашей Нарочкой?

От неожиданности Давид растерялся, но выдержал взгляд и поспешил ответить:

— Да. Очень серьезно.

— Ну, слава богу. — Ашхен улыбнулась тонкими старческими губами. — Тогда поговори с ее отцом, не тяни. Так принято, неправильно это, когда молодежь сама все решает.

— Обязательно, — пообещал Давид.

Ашхен вздохнула.

— Уважь нас, сынок. Сам видишь, совсем плох он. Эх… Нарочка-то оставила тут, под лестницей, — она постучала по ступеньке, — деньги на операцию, двадцать тысяч. Да пришлось все этим бандюгам отдать, а что было делать…

— Вы там про меня, что ли, говорите?

Нара быстро сбежала вниз и по очереди чмокнула в щеки тетю и Давида. От нее пахло душистым мылом, в зеленых глазах искрилось веселье.

— Прошу наверх, скоро завтрак будет готов!

— Ой, я же зелень собиралась нарвать. — Ашхен встала, а Нара села на ее место.

Давид обнял ее за плечи.

— О чем с тетей говорили?

— Да так, ни о чем особенном. Как папа? Рассказала про маму?

Нара прижалась к его плечу.

— Допоздна сидели с ним и с тетей. Она вначале не желала ничего про нее слышать, но потом успокоилась. У тети ведь никогда не было семьи, всю жизнь только о брате и пеклась, особенно после того, что случилось с ним.

— А папа-то что сказал?

— Пока ничего. Только слушал. Я его знаю, ему время нужно осознать и принять…

Она посмотрела наверх и немедленно вскочила, потянув Давида за собой.

— Тутовник же созрел! Ну-ка пойдем, залезай на дерево.

Давид с сомнением поглядел на гладкий ствол, но противиться ее веселому напору не стал. Дотянулся до нижнего сука, подтянулся и просунул ногу в расщелину.

— Еще выше давай!

Держась за ствол и ступая по пружинистым ветвям, забрался повыше. Солнце едва пробивалось сквозь широкие бархатистые листья, под которыми висели крупные продолговатые зернистые ягоды цвета топленого молока. Он разжевал одну сочную шелковицу, наслаждаясь нежным, в меру приторным сладким вкусом.

— Тряси! — крикнула снизу Нара.

Он взялся двумя руками за ветку над головой и несколько раз сильно тряхнул. Ягоды градом полетели вниз, барабаня по листьям, одна из них упала ему за шиворот. Нара внизу смеялась, подставляя ладони. Когда он спустился, она набрала с травы горсть ягод и протянула ему. Давид поцеловал ее рот, перепачканный соком. Она радостно сказала:

— Вот все и сбылось!

— Ты о чем?

— В ту ночь, — Нара застенчиво улыбнулась, — когда я убежала от тебя жить на виллу, мне приснился сон, где ты трясешь тутовник, а я внизу ловлю ягоды и ем.

Смутилась, добавила:

— Тогда особенно остро почувствовала, что не смогу без тебя… Ладно, пошли завтракать!

Отец Нары, гладко выбритый, в белой выглаженной рубашке, уже сидел за столом. Инвалидное кресло было выше стульев, поэтому он возвышался над остальными. Давиду отец вчера сразу понравился — открытый взгляд, неторопливая, рассудительная речь, крепкое рукопожатие широкой ладони.

Ашхен принесла из кухни и поставила на стол дымящуюся сковороду, яичницу с помидорами. Кивнула в сторону брата.

— Ну вот, хоть на человека стал похож. Пока Нарочка не появилась, ни за что не хотел бриться.

Дочь шутливо сказала:

— Со мной не забалуешь. Всех заставляю бриться. Вон и Давид ходил до меня как абрек какой-то.

Отец потер подбородок и улыбнулся.

— Давид-джан, ты вчера рано ушел от нас, не успели пообщаться.

— Ну, вам было о чем поговорить.

— Деликатный, — усмехнулся отец, — это хорошо. А я вот нет, поэтому сразу спрашиваю — кто у тебя родители? Чем будешь заниматься в Ереване?

— Пап! — Нара с укоризной взглянула на отца. — Может, поедим сначала?

— Одно другому не мешает, — рассудительно произнес Давид. — Родителей, к сожалению, нет, умерли. Заниматься буду музыкой, это моя профессия.

— Я говорила, Давид — замечательный, знаменитый музыкант.

— Ты тоже была замечательной скрипачкой, — проворчал отец, — пока с этим казино не связалась.

— Я теперь столько буду играть каждый день, что еще надоем тебе. Так, всем приятного аппетита, — распорядилась Нара, — меняем пластинку. Тетя, такой урожай шелковицы! Дошаб[24] будем делать?

— Будем, — кивнула Ашхен, — и тутовку гнать тоже. Аппарат даром простаивает.

После завтрака, когда убрали со стола, Нара провела Давида в свою комнату. Первое, что он увидел, — выцветший плакат со своим изображением на стене. А она тем временем вытащила из-под кровати пыльный футляр. Посмотрела на Давида, на плакат, покачала головой. Тихо произнесла:

— Как это удивительно… Архангел с плаката ожил и изменил всю мою жизнь.

Он поцеловал ее.

— Доставай.

Нара взяла скрипку, зажала подбородком, подержала немного и положила обратно. Открыла круглую коробочку канифоли, лежащую рядом со смычком, понюхала.

— Надо же, не иссохла. Это Лаубах, с золотом, таких сейчас не найти. У тебя на сегодня какие планы?

— С Жанной встречаюсь. Сейчас поеду.

— Обязательно к ужину возвращайся. Мы шушан будем с Ашхен на ужин готовить, очень хочется.

— Целый день будешь этим заниматься? — спросил он.

— Ну… не только, — смутилась Нара.

«Что-то она затеяла», — подумал Давид, но ломать голову не стал.

Жанна сидела в открытом кафе возле Лебединого озера. В одной руке телефон, в другой — сиреневый овальный веер с шелковой вышивкой. По периметру крытого навеса из трубочек брызгала водяная пыль, создавая приятную прохладу. Оделась продюсер, как всегда, экстравагантно: легкая розовая шляпа с пером и такого же цвета блузка с бретельками на полных плечах. На шее висел неизменный старый медальон.

Давид отодвинул стул и сел напротив.

— Не видите, что занято, — Жанна раздраженно махнула веером и оторвалась от телефона.

Давид снял солнечные очки, и она ахнула.

— Ты? Боже мой, не узнать!

Он улыбнулся.

— Будто другой человек! — восторженно продолжала женщина. — Красавчик какой стал! И загорел-то как!

Подошел официант.

— Повторите мне мохито, — велела она. — Ты будешь?

— Нет, больше не пью. Мне кофе.

Жанна с изумлением взглянула на Давида.

— Серьезно? Совсем? — Откинулась на спинку стула и отменила свой заказ: — Тогда и мне кофе. Черный. Без сахара.

Отложила веер и сжала руку Давида.

— Как же рада тебя видеть! Каждый день названивала — абонент недоступен, чуть с ума не сошла! Проклинала себя, дуру такую! Это же надо было так заиграться! Допустить, чтобы ты гитару просрал! — Она покачала головой, и длинные золотые серьги в мочках ушей замотались в разные стороны. — Не прощу себе.

— Брось, — поморщился Давид, — я не маленький и сам вызвался на игру, ты ни при чем. Чего теперь горевать о гитаре, у тебя в студии другая есть, очень неплохая.

— Ладно, не утешай старую женщину. — Жанна взяла веер и помахала перед лицом. Давид уловил аромат сирени в ее духах. — Где так загорел? Ездил куда-то?

— Да, — он улыбнулся, — большое путешествие. Хайфа, Иерусалим, Индия.

— С чего бы это? — Жанна прищурилась: — Зуб даю, женщина замешана. Я права?

Давид засмеялся:

— Я с тобой о другом хотел поговорить.

Положил телефон на стол и включил на нем мелодию.

— Тут наброски, идеи — на целый альбом наберется. Что скажешь?

Жанна слушала, закрыв глаза. Потом воскликнула:

— Класс! Психоделика с элементами армянских мелодий? Нет, что-то еще есть…

— Да, — кивнул Давид, — композиции на основе индийских раг.

— Не знаю, что за раги, но с этим, мальчик мой, — Жанна постучала длинным розовым ногтем по экрану его смартфона, — есть все шансы порвать рынок, уж поверь мне. Бог ты мой, — она закатила глаза, — как же я рада! Прямо узнаю прежнего Архангела. Не томи меня, скажи, кто она?

Давид убрал телефон.

— Расскажи лучше, как дела.

— Хреновы дела, вот как. — Жанна прикурила сигарету.

Подошел официант с кофе.

— Дорогущие заказы на аранжировку повисли. Обращалась в пару мест. После тебя все какими-то бездарями кажутся. Дилетанты.

Она стала обмахивать шею, приподняв подбородок и поверх веера вглядываясь в Давида.

— Помнишь, когда ты был на вершине Олимпа, я тебе предложила партнерство в моей компании — тогда ты отказался. Потом я сама тебя не трогала, думала — все, спекся Архангел, спился… Если сейчас предложу тридцать процентов от будущего альбома, что скажешь? Беру на себя все расходы — студия, звукорежиссер, маркетинг, продвижение. Ты знаешь, сколько это стоит.

— Ах ты моя любимая бизнес-акула! — засмеялся Давид. — Приплываешь точно по расписанию — когда добыча снова начинает двигаться.

— Этим кофе, что ли, тебе в лицо зарядить за акулу? — рассердилась было она и быстро добавила: — Ладно. Пятьдесят на пятьдесят. Только у меня условие: никакого алкоголя до выхода альбома.

— Ну что сказать, — протянул он задумчиво. — Согласен. Спасибо тебе, Жанночка.

— Но меня это правило не касается. — Она обернулась в сторону бара. — Официант! Все-таки мохито! Мне надо отпраздновать!