Глава 4

Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого. Выходя из Пионера, я одета лишь в стандартный комбинезон и ботинки, а в руках у меня рюкзак с самым необходимым. Дориан заверил меня, что воздух на его корабле пригоден для дыхания человека.

И всё же мне требуется минута, чтобы сориентироваться. Я стою в чем-то похожем на огромный грузовой отсек, достаточно большой, чтобы вместить еще пять таких Пионеров. И он совершенно пуст, если не считать штабеля металлических ящиков в дальнем углу. Я одна.

Обернувшись, я оглядываюсь на Пионер. Отсюда он кажется таким маленьким, поглощенным этим огромным помещением. А за ним — колоссальное окно, открывающее вид на космос. Свет преломляется и дрожит по краям — вероятно, это какое-то силовое поле, поддерживающее давление. За ним во мраке подмигивают звезды, как далекие сигналы опасности. От этого по спине бегут мурашки. Раньше звезды никогда не вызывали у меня таких чувств.

— Этот корабль не выглядит таким уж странным, — бормочу я вслух, вспоминая слова Дориана. — Что тут можно не понять?

— Это практически непостижимая математика и физика, — раздается голос прямо у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь; пульс запинается. Я не слышала, как он подошел, но вот он, стоит прямо передо мной. И он человек. Необъяснимое желание рассмеяться пузырится в груди, словно вид первого живого человека с момента отлета с Земли свел меня с ума от облегчения.

Но так же быстро, как появилось, облегчение сворачивается и киснет. Дориан не человек; я это знаю. Просто… он выглядит таким…

— Тебя смущает моя внешность, — говорит он.

Да. Смущает, но… есть что-то еще. Что-то более глубокое, скручивающееся змеей ощущение в груди. Моя кожа гудит от чувства сверхъестественной узнаваемости. Что он такое?

Дориан Грей прекрасен. Другого слова для него не подобрать. Красивый — этого недостаточно, и почему-то это слишком бледная краска, чтобы описать его. Он прекрасен, но в нем есть что-то искаженное, человек, созданный кропотливыми мазками художника, который никогда раньше не видел людей: слишком высокие скулы, безупречной формы аристократический нос, глаза с тяжелыми веками и черные, как чернила. Темные, как ночь, волосы обрамляют бледное лицо, спадая свободными волнами и касаясь верха его высокого накрахмаленного воротника. Он одет как лорд из викторианской эпохи — нелепый образ для этого пустого грузового отсека. Он стоит неподвижно, как статуя.

Я должна бы испытывать ужас перед ним, перед тем, чем он не является. Я слышала его настоящий голос, чувствовала, как он проникает в мой мозг. Но мое тело не реагирует так, как должно. Сердце бьется о ребра, но не от страха.

— Я подумал, что это тебя успокоит, — произносит он, — если я приму человеческий облик.

— Не уверена, что я спокойна.

— Ты бы предпочла другой тип человека? — спрашивает он, и его губа изгибается в легкой ухмылке.

Он шутит надо мной? Заигрывает? Я крепко сжимаю лямки рюкзака и пытаюсь не хихикнуть. Это безумие. Абсолютное, кромешное безумие.

— Этот вполне сойдет, — говорю я пересохшим ртом. Мне вполне нравится этот. — Но как ты это делаешь?

Он пожимает плечами — человеческий жест. Как он так быстро нас изучил?

— Мой корабль излучает частоту, которая перехватывает зрительные пути твоего мозга. То, что, по словам твоего мозга, ты видишь, не является тем, что на самом деле находится перед тобой.

— Господи.

— Я не причиню тебе вреда.

— Это сейчас не самая большая моя забота.

— А какая?

Все остальное, — хочется сказать мне. Мой мертвый экипаж. Мой сломанный корабль. То, что сломало этот самый корабль. Но я всего лишь человек, и я не могу так продолжать — разговаривать с ним, вести себя так, будто все в порядке. Мне нужна минута.

— Я… немного ошеломлена, — признаюсь я. — В шоке, думаю. И я только что очнулась от стазиса. Я не в лучшей ментальной и физической форме. Всё это… слишком тяжело.

— Тебе нужно отдохнуть, — он изучает меня; его черные глаза блестят, как у змеи. — Одной.

Я киваю. Мне приходит в голову, что я, вероятно, уже миновала стадию шока, если таковая вообще существует. Лили бы знала, как человеческий мозг реагирует на подобные вещи. Или, возможно, это и есть реакция, думаю я, и по спине пробегает холодок. Может быть, я всё еще на Пионере, скорчившись у шлюза, и так мой разум выдумывает спасителя.

Затем Дориан начинает двигаться, изящно плывя ко мне, словно его ноги и ступни существуют лишь для видимости. Он идет. Но в нем нет никаких изъянов, никаких тиков, которые появляются по мере взросления в человеческом теле, нет опорной ноги или кривой улыбки. Он слишком идеален.

Кожа покрывается мурашками.

Он протягивает руку.

— Можно?

Я не знаю, чего он хочет. Просит взять меня за руку? Взять мой рюкзак? Я качаю головой, поджав губы, как надутый ребенок. Боюсь, что меня сейчас стошнит. Я забыла все протоколы миссии. Мой мозг не вспоминает то, что должен, и мне стыдно. То, что я осталась одна, не означает, что миссия окончена, что я не должна работать. Но вот она я, растерянная и бесполезная.

Дориан моргает; длинные ресницы касаются его цвета слоновой кости щек.

— Тебе нужно пойти со мной. Я отведу тебя в комнату, где ты сможешь отдохнуть и побыть одна, пока не будешь готова поговорить со мной. Если тебе нужно будет остановиться по пути, дай мне знать. Позволишь?

Я беспомощно смотрю на него. Наши взгляды встречаются, и у меня сводит живот. Я не вижу зрачков в его глазах — его радужки темные, чернильно-черные. Небольшая ошибка, но это еще одна деталь, которая делает его настолько глубоко чуждым, что я очарована.

Он удерживает мой взгляд, как муху в паутине.

— Обещаю, этот облик будет гораздо менее пугающим, чем мой истинный.

— Меня не пугает твой… облик, — говорю я. — Просто ты не человек. Это не… то есть, меня к этому готовили, но… — но что? Я запуталась? Я забыла, что делать, и боюсь как-то облажаться? Мне вообще не следовало вызываться на эту миссию?

— Ами, — произносит он, и мое имя звучит на его губах как мольба. — Я никогда не причиню тебе вреда.

Слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую себя так, словно снова нахожусь снаружи корабля: привязанная, но дрейфующая, укутанная в полог космоса.

— Ты знаешь мое имя, — бормочу я. Мой разум не может этого вместить. Вместить его. Я сильно зажмуриваюсь.

Лили бы это понравилось. Мне бы это понравилось, если бы я не была одна. Если бы корабль не был поврежден, если бы всё было так, как должно. Если бы я не была одна.

— Конечно, — мягко говорит он. — Я прочитал твой приветственный пакет.

Я киваю, опуская взгляд на пол. Верно. Он не читает мысли; он не призрак и не колдун. Корабль излучает частоту. Собираясь с мыслями, я фокусирую взгляд на полу. Это текстурированный металл. И на моих ботинках, потертой коже. Их шнурки, толстые и коричневые. Я делаю медленный вдох, наполняя легкие. Выдыхая через нос, я напоминаю себе о самой важной истине: вот зачем я сюда прибыла. Миссия не провалена. Я всё еще могу это сделать, даже одна.

Когда я снова поднимаю глаза на Дориана, он полуулыбается. Мой пульс трепещет, и я ненавижу себя за это.

— Хорошо, — говорю я. — Веди.

Коридор, по которому он меня ведет, похож на грузовой отсек — типичный интерьер космического корабля: слишком большой, скучно спроектированный и пустой. Мои шаги отдаются эхом — резина по металлу. Звучит даже так, как должно. Но так ли выглядит корабль на самом деле? Иду ли я по коридору дыма и зеркал?

— Где остальной твой экипаж? — спрашиваю я, когда повторяющееся эхо наших шагов становится невыносимым.

Дориан оглядывается на меня, и между его густыми бровями залегает складка — слишком человеческое выражение лица.

— У меня нет экипажа. Я один.

— Но этот корабль огромный. Как ты им управляешь?

Его губы искривляются.

— Он управляет собой сам. Технологии очень отличаются от ваших.

— Тебе не одиноко? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить. Какое мне дело до того, одиноко ли ему?

— Иногда, — отвечает он, удивляя меня. — Я здесь уже очень давно. Но я часто сплю.

Слова звучат тяжело в его устах.

— Спишь, как в стазисе? — спрашиваю я.

Он качает головой; пряди черных волос смещаются по воротнику при этом движении.

— Моему виду не нужен стазис. Мы можем спать очень глубоко длительное время, без еды и воды.

Я заинтригована, вопреки самой себе.

— Ты стареешь, пока спишь?

Он бросает на меня лукавый взгляд через плечо.

— Ты спрашиваешь, сколько мне лет?

Мое лицо вспыхивает, и я молюсь, чтобы он не понял, что это значит, что мне стыдно. Но, конечно же — он прочитал приветственный пакет. С таким же успехом он может прочитать каждый мой тик, каждое выражение лица, словно открытую книгу.

— Вообще-то, — признаюсь я, — если это не грубо…

— Мой вид не следит за возрастом так, как ваш. Мы живем слишком долго для этого.

— Ох. Так… ты хочешь сказать, что ты старый.

Он посмеивается.

— Очень.

— Мы говорим о веках или тысячелетиях? В земных годах, — я ничего не могу с собой поделать, вопросы так и сыплются, словно я человеческий ребенок, впервые встретивший настоящего пожарного.

Он останавливается, и я чуть не врезаюсь в него, резко затормозив, когда мой нос оказывается в нескольких дюймах от его лопатки. Затем, тихим голосом, он произносит:

— Тысячелетиях.

Я хочу спросить, как долго он находится на этом корабле, почему он совсем один, и задать еще миллион других вопросов. Но его плечи напряжены, походка стала более деловой. Я чувствую, что он больше не хочет разговаривать.

По мере того, как мы пробираемся по кораблю, делая, казалось бы, случайные повороты то здесь, то там, я теряю всякое представление о том, как долго мы идем и как далеко находимся от грузового отсека. Насколько я могу судить, мы ходим кругами.

И в отсутствие разговоров я начинаю замечать странный звук. Скорее вибрацию, гул. По мере того, как я сосредотачиваюсь на звуке, он становится громче. Он начинается под ухом, у челюстной кости, как кислый привкус, и паутиной расползается по черепу, пока не заполняет меня целиком. Это почти похоже на шум в ушах, или на звон в ухе после громкого концерта.

Но это другое, более интенсивное.

— Что это за звук? — наконец спрашиваю я, находясь на взводе.

— Какой звук?

— Глубокая вибрация. Звучит как далекий двигатель. Это корабль?

Дориан оглядывается на меня, и на мгновение мне кажется, что я вижу отражение в его черных глазах, красные завихрения, похожие на крошечные туманности.

— Я не слышу никакого звука.

Когда мы наконец останавливаемся, я дезориентирована, словно спала на ходу. Сначала я не понимаю, почему мы стоим на месте. А потом вижу дверь. Это первая нормальная дверь, которую я вижу на корабле Дориана, который до этого представлял собой лишь извилистые коридоры, угловатые высокие потолки и голые стены. Дверь простая, словно вырезанная в стене корабля. Я не вижу ни ручки, ни кнопки, ни рычага. Никакого способа открыть ее.

Воздух приходит в движение, словно порыв ветра из другого мира решил заглянуть в этот, размывая очертания того, что передо мной. А затем, без какого-либо вмешательства с моей или Дориана стороны, дверь распахивается.

— Это твоя комната, — говорит он. — Она небольшая, но надеюсь, тебе будет здесь комфортно.

Он встает в стороне, ожидая, пока я войду. Внутри темно; я не вижу ничего, кроме нескольких расплывчатых теней. Какая-то часть меня хочет отказаться, сказать: Знаешь что, я бы предпочла остаться на своем корабле, если тебе все равно. Но это очень далекая, маленькая часть меня, и я быстро задвигаю ее на задворки сознания. Я не хочу возвращаться на тот корабль-гроб, каким бы знакомым он ни был.

В груди трепещет страх, предвкушение и даже легкое возбуждение.

Затаив дыхание, я прохожу мимо Дориана в комнату. В мою комнату на инопланетном космическом корабле.

Загорается свет, теплое оранжевое свечение. Я медленно выдыхаю, осматриваясь, и понимаю, что это неплохая комната. На самом деле, она странно нормальная. С одной стороны кровать, частично встроенная в стену; а с другой — стол, раковина и что-то похожее на откидной туалет. На столе даже стоит искусственное растение в горшке. Похоже на наши каюты на Пионере, если бы они были в три раза больше.

— Растение, — говорю я, цепляясь за свои мысли, словно они ускользающие струйки дыма. Я оглядываюсь на него. — Это милая деталь.

Дориан улыбается, стоя в дверях. Он небрежно прислонился одним плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Как будто он совершенно обычный человек и всегда им был.

— Я люблю зелень.

— Это сциндапсус. Земное растение.

— Я знаю, — его улыбка становится шире. — Я прочитал приветственный пакет. Сциндапсус требует мало света, редкого полива и является выносливым комнатным растением. Но ты устала, переутомлена. Я оставлю тебя.

— Подожди, — это вырывается у меня само собой, когда до меня доходит смысл его слов. Руки покалывает, и я бросаю рюкзак, позволяя ему с глухим стуком упасть на пол. — Оно настоящее?

Прежде чем Дориан успевает ответить, я склоняюсь над растением, осторожно касаясь пальцами его восковых листьев. Я глубоко вдыхаю. В горшке есть земля. Оно настоящее. Оно пахнет Землей, и это наполняет меня непередаваемой болью — то ли горя, то ли облегчения, — и я сдерживаю слезы.

Затем я замираю, вспомнив, что Дориан говорил о корабле, о частоте. Я резко поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня с почти подавляющей интенсивностью; его немигающие черные глаза обрамлены неестественно длинными ресницами, голова слегка наклонена вниз, словно он умирает с голоду, а я — его еда. Но он моргает, его мышцы расслабляются, и он снова человек.

Ну… настолько человек, насколько это для него возможно.

Я уже схожу с ума в этом месте.

— Это просто иллюзия, — обвиняю я его. — Вовсе не настоящее растение.

— Твои пальцы коснулись его, — говорит он, блестя черными глазами. — Ты почувствовала его запах. Осязательные и обонятельные пути твоего мозга распознали его как живое существо. Разве это не делает его настоящим?

Это базовые вещи. Введение в философию для укуренных. Я всё это уже слышала в свои двадцать с небольшим, передавая косяк по кругу друзей, глядя в небо и задаваясь вопросом, что всё это значит. Мы были наивными, милыми созданиями, которые думали, что сделают что-то из этого мира, что их запомнят, что они оставят свои собственные зарубки на ленте времени.

Дориан задерживается в дверях на мгновение.

— Я оставлю тебя сейчас, — повторяет он.

Мной овладевает дикое желание попросить его не уходить. Останься, — хочется взмолиться мне. Не оставляй меня одну. Его присутствие должно было бы тревожить меня больше, чем оно есть на самом деле, быть более чуждым, более пугающим. Но это не так. Он ощущается, вопреки всякому здравому смыслу, как утешение.

— Если я понадоблюсь, — говорит он, пятясь из комнаты, — тебе нужно лишь позвать меня по имени.

Затем дверь закрывается, щелкнув замком, и я остаюсь одна в этой комнате, созданной специально для меня. Симулякр спокойствия. Я хочу оставаться бодрствующей, хочу осмотреть каждый угол, снять показания и сделать заметки. Я принесла с собой инструменты и технику. Но я вдруг понимаю, насколько я устала, настолько устала, что мое тело, кажется, находится на грани коллапса.

Я сажусь на кровать, развязываю шнурки на ботинках и скидываю их. Ложусь, не снимая комбинезона. Но я ни за что здесь не усну, как бы сильно ни была измотана. Я, наверное, пролежу в постели целую вечность, не смыкая глаз от новизны и волнения, каждый звук и мысль будут барабанить в моем мозгу, как тревожные шаги. Я смотрю в потолок; этот далекий гул давит тяжелым грузом на мои мысли. И затем реальность самого корабля, тяжесть моего горя и переутомления, существование Дориана сливаются с гулом, давят на мои мысли и душат их, пока бессознательное не накрывает меня, как темные воды.