Глава 5

Я просыпаюсь в темноте. Свет погас, хотя в комнате не кромешная тьма. На противоположной стене светится экран. Я не замечала его раньше, а может быть, он просто был выключен. Он показывает космическую пустоту, усеянную уколами света, и более яркое красное свечение — возможно, это планета или красный гигант.

Медленная струйка беспокойства ползет по моему позвоночнику. В этой полудреме мое тело кажется невесомым и непривязанным, словно, отбросив одеяло, я поплыву вверх и наружу, сквозь экран, в бездну.

Я быстро отвожу взгляд от звезд.

И вижу его — возвышающуюся черную фигуру в углу. Он смотрит на меня. В его глазах отражается фальшивый звездный свет, они блестят, как призрачные шары. Дориан.

Я сажусь; адреналин пробегает по венам. От моего движения вспыхивает свет, и я моргаю от яркости. Он исчез.

Я оглядываюсь и вижу, что комната пуста — в ней только мое тяжелое дыхание, сциндапсус и рюкзак на полу.

В этом мягком оранжевом свете я чувствую себя глупо.

— Ты в порядке, Ами, — говорю я вслух, но тон неубедительный, голос хриплый и дрожащий. Я сглатываю. — Это была тень. В худшем случае — сонный паралич.

Моя нервная система считает иначе.

Я не могу снова пытаться уснуть; я не хочу увидеть очередную тень в углу. Крякнув, я затаскиваю рюкзак на кровать и методично вынимаю его содержимое. Я раскладываю вещи перед собой на одеяле: набор инструментов, портативное устройство связи, чистая сменная одежда, полдюжины питательных батончиков, литр воды, базовый набор для выживания, аптечка первой помощи и потрепанный экземпляр книги Контакт. Самое необходимое.

Один за другим я проверяю инструменты, наборы и коммуникатор. Они все целы, точно такие же, какими я их упаковала. Я пролистываю книгу — зачем, сама не знаю, просто это меня успокаивает. Вид слов, расположенных именно так, как и должно быть, точно так, как я читала их бесчисленное количество раз до этого, замедляет бешеный ритм моего пульса.

Это должно было изменить жизнь, напоминаю я себе. Эта встреча. Этот первый контакт. Ради этого я здесь, об этом я мечтала так, так долго. Об этом мечтало человечество. И вот я живу в этом.

Я разворачиваю один из питательных батончиков и медленно ем. Мой желудок протестует. Я понимаю, что не ела с тех пор, как легла в стазис-сон. Я не ела годами. Я бы убила за обжигающе горький вкус кофе, но адреналин и так отлично справился с задачей меня разбудить.

Доев батончик, я натягиваю ботинки. Я ни за что не стану сейчас звать Дориана; я не хочу, чтобы он видел, в какую дерганую невротичку я превращаюсь. Но еще меньше шансов, что я останусь в этой комнате, словно какая-то пленница. Я начинаю волноваться — параноидально, тревожно — что именно ею я и являюсь: мышью в клетке, которую вот-вот выпустят в какой-то лабиринт в глубоком космосе.

Приближаясь к двери, я чувствую укол страха. Вот он, момент истины. Откроется ли она, или я в ловушке? Какое-то мгновение ничего не происходит. А затем, когда я подхожу ближе к двери, раздается тихий щелчок, и она распахивается. Меня захлестывает облегчение.

Но через секунду мои плечи напрягаются, и я замираю. Это может быть очередной трюк, иллюзия. Ничто из того, что я здесь вижу, не является правдой. Дориан сам это сказал.

Подчиняясь какому-то отчаянному, одинокому порыву, я возвращаюсь и хватаю сциндапсус, держа его в руках, как священную реликвию.

И затем я выхожу в коридор.

Я наполовину ожидаю, что Дориан появится из ниоткуда и пронзит меня своими темными глазами. Но я одна, а огромный коридор простирается в обе стороны. Выбрав направление, я начинаю идти. Не пройдя и дюжины шагов, я натыкаюсь на дверь. Точь-в-точь такую же, как в мою комнату. Пульс учащается. За ней может быть что угодно. Что-то, что мне не следует видеть, какой-то секрет этого иллюзорного корабля. Я подхожу к двери, и когда оказываюсь достаточно близко, раздается щелчок, и она распахивается.

Я чуть не роняю сциндапсус.

Это моя комната. Вот мой рюкзак на кровати. Моя книга, мои разложенные вещи.

— Какого черта, — выдыхаю я. Я знаю, что не ходила кругами. Я это знаю, но вот она я, снова в своей комнате.

С нарастающим беспокойством глядя вверх и вниз по коридору, я прижимаю растение к груди. Если я шла по прямой, я должна видеть дверь, из которой вышла. Но я не вижу. Там только пустой коридор, без окон и дверей.

Ладно. Хорошо. Должно быть, я развернулась, сбитая с толку нехваткой сна и адреналином.

Шаги выводят меня из этого оцепенения, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Дориана в нескольких дюймах от себя. Мгновение назад его здесь не было. Ведь так? Я моргаю, пытаясь вспомнить. Я была одна. Я бы услышала, как он подошел. Несмотря на все еще бьющийся страх, я поражена внешностью Дориана: его глаза с тяжелыми веками, великолепные губы, эта точеная челюсть. Совсем не так страшно, как то видение в темноте моей комнаты. Тени и моя полудрема превратили его в монстра, в возвышающегося призрака в моем сознании. Сейчас он выглядит просто как мужчина, в волоске от того, чтобы быть человеком.

Его брови поднимаются в вежливом беспокойстве.

Я вспоминаю, что он сказал при нашей встрече: Обещаю, этот облик будет гораздо менее пугающим, чем мой истинный. Но я больше совсем не нахожу его пугающим, не в таком виде. Где-то на задворках сознания я понимаю, что должна быть осторожна, держаться на расстоянии, но… более громкая часть меня говорит, что он безопасен. Он хороший. Я вижу это по его глазам.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спрашивает он, словно я запутавшийся пассажир на коммерческом космическом рейсе.

— Извините за беспокойство, — говорю я, чувствуя себя глупо из-за извинений. Но мой взгляд падает на продублированную комнату, и по спине пробегает капелька страха. — Я не могла уснуть. Решила размять ноги и прогуляться, но… я снова оказалась здесь.

Он смотрит на дверь в мою комнату, затем снова на меня. Я не могу прочитать выражение его лица. Его кожа молочно-белая, как луна.

— Корабль пытается помочь тебе, — объясняет он. — Чтобы ты не заблудилась.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Что?

— Корабль вернул тебя сюда, в твою комнату. Чтобы ты не потерялась.

Словно это всё объясняет.

— Каким образом?

Он делает лицо, которое странным образом обезоруживает: это почти мальчишеское нетерпение.

— Хочешь, я объясню тебе физику этого процесса?

— Да.

Я упрямлюсь. Я бы не поняла физику процесса, даже если бы он расписал всё самыми простыми словами, но ему не обязательно это знать.

Он прищуривается, и я почти подозреваю, что он пытается сдержать улыбку.

— Ты упрямишься.

От моего резкого вдоха один из листьев сциндапсуса дрожит в мою сторону, задевая губу там, где я прижимаю его к себе.

— Ты читаешь мои мысли?

— Не говори глупостей. Я читаю язык твоего тела. Ты хочешь праведно гневаться на меня, потому что боишься моего корабля.

Он скрещивает руки на груди, вопросительно приподняв брови.

На секунду я теряю дар речи; мои глаза прикованы к его глазам, все мои эмоции транслируются в открытую. Он видит всё.

— Ладно, хорошо, — признаю я. — Но ты должен знать, что я видела… — я чуть было не говорю я видела тебя, но не хочу, чтобы он думал, будто я совсем с катушек съехала. Я вспоминаю протоколы миссии: Поддерживать мирное и профессиональное общение любой ценой. Никогда не провоцировать. Никогда не представлять себя в качестве угрозы. — Я видела что-то в своей комнате, в темноте.

Его черный взгляд удерживает меня, и на мгновение я чувствую себя здесь пленницей: я подвешена в этом бесконечном коридоре, а человек, который не является человеком, заглядывает в мою душу, в мои органы, смотрит и смотрит, пока меня не разорвет на атомы.

— Тебе нужно больше спать, — говорит он. — Настоящего сна, не стазис-сна. Без нормального цикла быстрых движений глаз человеческий разум начинает разрушаться, стирая грань между реальностью и нереальностью. А мой корабль… за пределами твоего понимания. Я говорил тебе.

Говорил. Сама не знаю, чего я ждала. Признания? Да, это я таился в твоей комнате и смотрел, как ты спишь. Извини.

Его лицо смягчается.

— Я не причиню тебе вреда, Ами. Я тоже тебе это говорил.

Я хочу чувствовать себя здесь в безопасности. Я хочу, чтобы этот пульсирующий ужас, эта волна паранойи в моих венах прекратилась. Я так сильно этого хочу. Но реакция бей или беги всегда была моей второй натурой. Всю свою жизнь я старалась не бояться тех, кто должен был меня любить. Я думала, что оставила всё это на Земле.

— Я могу тебе верить? — вопрос звучит неуверенно, уязвимо.

Если Дориан и обижен, он этого не показывает.

— Это решать тебе.

— Я хочу верить. Но твой корабль… — я борюсь с собой, не зная, как выразиться, чтобы не обидеть его, — …действительно, эм… пугающий. Без обид, но он ощущается как живой кошмар.

Я испытываю облегчение, когда он смеется — прерывистый звук, словно он никогда раньше не смеялся.

— Это побочный эффект от частоты, — говорит он. — Это тревожит: твой мозг, по сути, лжет тебе. Со временем, когда ты освоишься, ты, возможно, сможешь увидеть корабль таким, какой он есть. Но обещаю тебе, всё, что кажется странным или нереальным… это просто корабль пытается тебя защитить.

— Ну, мне это не нравится, — угрюмо отвечаю я. Но расслабляюсь вопреки самой себе. Его смех, морщинки в уголках его глаз успокаивают меня, как бы мне ни было неприятно это признавать. В этот момент он кажется мучительно человечным, и меня тянет к нему, я нуждаюсь в этой связи. Когда я в последний раз прикасалась к другому человеку? Когда меня в последний раз обнимали? Прошли годы.

Я вспоминаю, как брат провожал меня: его лицо исказилось от плача; он крепко обнимал меня и говорил, что любит. Это был первый раз, когда он произнес эти слова. Моя мать даже не удосужилась попрощаться. Не думаю, что ее волновало, что я уезжаю навсегда. Может быть, она была рада, испытав облегчение от того, что избавилась от непокорного ребенка, от дочери, которая всё усложняла. От дочери, которой следовало быть больше похожей на своего брата: прилежной, терпеливой и покорной.

И я вспоминаю Лили: она гладила меня по голове, когда я плакала в ночь перед тем, как мы погрузились в стазис, зная, что больше никогда не увидим свои семьи. Я не сказала ей, что не буду скучать по своей, кроме Генри. Скучать я буду по Земле.

И я вспоминаю Махди: он пожимал всем руки на прощание, словно говоря Увидимся на той стороне. И Василиссу, закатывающую глаза в ответ.

Последний раз, когда я видела свой экипаж в живых.

— Что тебе нужно? — спрашивает Дориан.

Мое отчаяние, должно быть, написано у меня на лице. Не знаю, откуда взялось это желание, но внезапно это становится самым важным на свете:

— Мой экипаж, — говорю я сдавленным голосом. — Они всё еще на Пионере. Я… я должна провести для них церемонию. Похороны, наверное.

— Похороны, — эхом отзывается Дориан. — Ты в порядке?

— Да, я просто…

— Тебе не нужно лгать, — произносит он, и в этом звучит доброта.

У меня дрожит подбородок.

— Они были моими друзьями. Они должны быть здесь со мной. Я просто хочу сказать несколько слов. На Земле принято чтить память мертвых.

Толку-то от этого для них.

— Я прочитал твой приветственный пакет, — мягко говорит он. — Я понимаю.

Мы возвращаемся в грузовой отсек. Путь не кажется таким странным или бесконечным, как раньше. Я осознаю, что понятия не имею, который час, а потом понимаю, что мне всё равно. Мы в космосе. Здесь нет солнца, чтобы вставать каждое утро, нет луны, чтобы плыть над нами синей дымкой, нет приливов и остывающего песка. Только тьма.

Тебе нужно больше спать. Настоящего сна. Слова Дориана сворачиваются в моем мозгу. Как он узнал, что я только что вышла из стазиса? Изучал ли он показания на Пионере, пока я спала в своей комнате? Настолько ли его чувства остры, настолько развиты, что он может определить, насколько человек отдохнул, просто взглянув на него? Я потираю переносицу, на секунду зажмурившись. Или, может быть, я уже говорила ему об этом и просто забыла.

Мои тревожные мысли улетучиваются, когда мы подходим к грузовому отсеку и я снова вижу Пионер. Она точно такая, какой я ее помню: прочная, якорь. Я бы обняла ее, если бы могла, омочила бы ее корпус отчаянными слезами. Вместо этого я делаю долгий, глубокий вдох.

— Как бы ты хотела это провести? — спрашивает Дориан, кладя на мое плечо потрясающе теплую руку. — Земные традиции космических полетов гласят, что мы должны…

— Выбросить тела в космос, — заканчиваю я, стараясь не льнуть к его руке. — Я не могу этого сделать. В смысле… — я пытаюсь подобрать слова. Я не готова их отпустить. Они мне нужны, и мне нужно выяснить, что с ними случилось, чтобы этого не произошло со мной, когда я вернусь домой… если вообще вернусь. И они нужны мне здесь. Я не хочу быть одна. — Не сейчас. Я пока не хочу этого делать.

Дориан кивает, один раз сжимает мое плечо и опускает руку.

Без его прикосновения я чувствую себя потерянной.

Дрожа, я понимаю, что должна провести эту поминальную церемонию, это прощание, что бы это ни было. Но я не знаю как. Я чувствую, что было бы правильно подняться на борт Пионера и увидеть их снова, чтобы как следует попрощаться, но я не хочу этого. Корабль стал их гробницей. И хотя меня глубоко тревожит корабль Дориана, от мысли о том, чтобы залезть обратно в Пионер, оказаться запертой в его узких вертикальных проходах, мне хочется кричать.

— Я произнесу слова здесь, — я приседаю, чтобы поставить сциндапсус на пол. Это растение может быть самым близким к Земле из того, что мне когда-либо суждено увидеть, иллюзия это или нет. Проводя пальцами по его листьям, я вздыхаю. — Простите меня, Махди. Лили. Василисса. Мне жаль, что вы не выжили. Я бы хотела… — нет, желания — это для меня, эгоистичный поступок. Вместо этого я читаю единственное стихотворение, которое знаю наизусть, — короткую строфу Джерарда Мэнли Хопкинса. — Я жаждал скрыться в край живой, — начинаю я дрожащим голосом, — где родники не иссякают. Где не свирепствует град льдяной. И розы тихо расцветают.

В горле горит, и я не могу сдержать слезы. Я не помню остальную часть стихотворения, и я в нескольких секундах от того, чтобы неудержимо разрыдаться. Я делаю несколько неровных вдохов, затем встаю, смахивая шальную влагу со щек.

— Покойтесь с миром, — выдавливаю я, сдерживая рыдания.

Я вспоминаю похороны, на которых была однажды в детстве. Мы пели О, благодать и бросали цветы на гроб, пока его опускали в землю. Плакали все, кроме меня. Моя беременная мать вцепилась мне в руку стальными пальцами, пока по ее щекам безмолвно текли слезы. Иногда мне интересно, были ли они настоящими, или она тренировалась плакать для этого случая. Генри тогда еще не родился. Ему повезло не знать нашего отца. Я помню эти похороны как один из лучших дней в моей жизни.

Но я не могу вспомнить слова О, благодать.

Души моего экипажа найдут дорогу домой, — думаю я. Бог, если он существует, сейчас с ними. Бог не бросит своих детей, как бы далеко мы ни забрели от дома.

Кажется, я почти в это верю.

Наконец я начинаю плакать. Рыдания сотрясают мое тело, дикие и неконтролируемые, как вопли отчаявшегося младенца. Я тянусь к сциндапсусу, словно его фальшивые листья могут даровать мне утешение.

И тут руки подхватывают меня под мышки, поднимая на ноги. Руки обвивают меня, притягивая в крепкие объятия. Мое лицо утыкается в грудь Дориана. Он теплый, и я чувствую биение его сердца. От него пахнет потом и кожей. По-человечески.

Я позволяю ему держать меня, пока я плачу, и на мгновение притворяюсь, что я не одна.