Глава 2

Прямо перед тем, как надеть скафандр, чтобы починить антенну связи, я окончательно теряю самообладание. Это накатывает всё разом: паника, ужас, горе, осознание того, что я совершенно, абсолютно одна. Плотину прорывает, и меня затапливает так, что я не могу ни слышать, ни видеть, ни думать; меня захлестывает боль, и мне не за что ухватиться, пока она тянет меня на дно.

Я сползаю на пол прямо перед шлюзом, обхватываю колени руками и пытаюсь не потерять сознание. Мое дыхание слишком быстрое, слишком поверхностное. Я знаю это, где-то отстраненно. Но сколько бы раз я ни пыталась применить дыхательную технику Лили, я не могу перестать судорожно хватать ртом воздух. Мне не хватает воздуха, или я глотаю его слишком много — не могу разобрать. По лицу текут слезы, но я не помню, чтобы разрешала себе плакать. Грудь содрогается от болезненной икоты. Зрение затуманивается.

У меня гипервентиляция. Мысль приходит откуда-то издалека: это паническая атака. Внимание. Но мысль настолько далека, что до нее не дотянуться.

Лили поцокала бы языком.

— Помни, чему я тебя учила, — сказала бы она, — Мы, люди, слишком часто забываем, что привязывает нас к физическому миру, к нашим собственным телам. Когда ты сосредотачиваешься на дыхании, ты выковываешь связь с самой собой. Когда ты контролируешь это дыхание, связь становится крепче. И ты начинаешь обретать покой.

Я просто… я не могу перестать думать о них, о том, как мы все вместе забирались в эти капсулы с сияющими от предвкушения глазами. Зная, что мы и проснемся тоже вместе. Мы собирались войти в историю, говорили мы. Вчетвером мы собирались открыть жизнь в других системах. Мы собирались изменить мир.

Я даже не могу установить связь с самой собой. Как я должна установить связь с инопланетной формой жизни? Миссия окончена. Я не смогу сделать это одна. Не смогу. Не смогу.

По краям зрения темнеет. Мне нужно замедлить дыхание, иначе я потеряю сознание. Наконец, я утыкаюсь мокрым лицом в сгиб локтя, надеясь перекрыть себе доступ кислорода. Метод бумажного пакета, но для девушек, дрейфующих в глубоком космосе. Когда яркие черно-желтые пятна перед глазами наконец начинают исчезать, я сажусь, залитая слезами и соплями.

Я делаю медленный вдох, как учила нас Лили. Затем с трудом поднимаюсь на ноги.

— Ты в порядке, Ами.

Я стою перед скафандром, глядя в его отражающий шлем. Что-то внутри меня хочет заговорить с ним, хочет найти утешение в этом человекоподобном панцире, в этой вещи, которая сохранит мне тепло, позволит дышать и оставаться в живых, когда я открою дверь во вселенную.

Но это всего лишь скафандр. И всё, что я вижу, — это мое собственное лицо, смотрящее на меня в ответ: в пятнах, заплаканное, с прядями черных как смоль волос, прилипшими к потной коже. Я болезненно бледна, если не считать сердитого красного румянца, уродующего щеки, и налитых кровью белков глаз. Я не нахожу утешения в своем отражении. Она мне незнакома.

Медленно, тщательно, с налетом паранойи, я начинаю надевать скафандр. Проверяю его больше дюжины раз — каждый стык, каждое крепление. Одержимо, снова и снова, проверяю кислородный баллон. Снова и снова проверяю свои биометрические данные. Мы должны делать это в командах. Один человек помогает партнеру одеться, и наоборот.

Но я одна.

Поэтому я проверяю, и проверяю еще раз, пока не убеждаюсь, что костюм не разлетится на куски в ту же секунду, как я окажусь в условиях нулевого давления, обрекая меня на скорую и ужасную смерть в космическом вакууме. Но мое сердце не замедляет свой ритм. Оно бьется безжалостно, громко в груди, бесконтрольно и слишком быстро.

— Ты в п-порядке.

Я делала это миллион раз на тренировках. Под водой, в симуляциях, всё это. Так много раз, что и не сосчитать. Я знаю, что делаю.

Но от этого не легче выходить в космос. Совсем одной, когда только трос удерживает меня на месте, и я могу полагаться только на молекулы, волокна и неорганические материалы.

Я бы хотела, чтобы кто-нибудь, кто угодно, даже Василисса… Я бы хотела, чтобы она была здесь. Она была бесстрашной. Засранкой, но бесстрашной.

— Пионер, — говорю я, — я выхожу чинить антенну связи.

Я не знаю, что сказать дальше. Какое дело кораблю, если меня не будет? Если я никогда не вернусь?

— Возможно, тебе придется координировать мои действия, — добавляю я наконец.

Принято.

Я забираюсь в шлюз. Скафандр не то чтобы невероятно громоздкий, но я не привыкла к нему в условиях искусственной гравитации. Он тянет меня вниз. В груди сжимается, в горле нарастает страх.

Нет, нет. Я в порядке. Это займет всего несколько минут.

Процесс закрытия двери шлюза за моей спиной, запирания себя внутри пространства, которое скоро станет вакуумом, кажется бесконечным. Словно в замедленной съемке: тяжелая переборочная дверь напоминает опускную решетку древней крепости, и я вот-вот сдамся на милость армии вторжения.

Когда дверь надежно загерметизирована, я подхожу к панели управления. Она не сложная; всё на этом корабле устроено так просто и жестко запрограммировано, как только смогли инженеры, чтобы уменьшить вероятность технического сбоя. Я изучаю квадратные кнопки панели и устаревший дисплей, показывающий статус давления воздуха в шлюзе. Оно равно давлению внутри остальной части корабля.

Я нажимаю одну из квадратных кнопок пальцем в неудобной перчатке, и шлюз начинает сбрасывать давление. Я медленно всплываю по мере того, как воздух покидает это пограничное пространство — этот вздох перед тем, как я сдамся необъятности космоса и Богу, — а затем панель издает решительный звуковой сигнал!

Открывать наружную дверь безопасно. Я пристегиваюсь к кораблю мощными зажимами, оставляя себе ровно столько слабины в тросе, сколько нужно, всё в точности так, как мы учили. Если я просто выполню эти действия на автомате, я ведь не смогу ошибиться. Больше ничего не пойдет не так. Проверив свой страховочный трос, я жалею, что не выпила воды; во рту привкус желчи.

И я не хочу выходить наружу. Но я — всё, что осталось. Я должна сделать это, либо смириться с тем, что умру здесь.

И вот я шагаю во мрак.

Я дрейфую, наполовину снаружи корабля, наполовину внутри, но даже тогда мне кажется, будто бесконечная вселенная тянется ко мне неумолимыми пальцами, руками, сотканными из звездных завихрений, из бездонных беззвездных пропастей, которые гудят, как космические монстры. Воздух в легких ощущается как вызов. Я бросаю вызов небесному своду в его ужасающей мощи, и он смотрит на меня в ответ, не впечатленный.

Я хватаюсь за фал, пропуская руку в перчатке сквозь трос. Поворачиваю голову, насколько это возможно, и с тошнотворным замиранием в животе вижу, что отдалилась от корабля на несколько ярдов. Меня окружает небытие; если бы я перерезала трос, я бы дрейфовала здесь, пока у меня не закончился кислород, задыхаясь в своем скафандре.

С сердцем, ушедшим в пятки, я подтягиваюсь обратно к кораблю, хватаясь за один из внешних поручней. Я делаю глубокий вдох.

— Не нужно так глубоко дышать, — говорю я, не в силах игнорировать дрожь в голосе. — Тебе нужен кислород.

Каким-то образом мне удается выровнять дыхание и перебираться на руках вдоль корпуса корабля. Приблизившись к антенне связи, чей изящный металлический силуэт ярко блестит в свете звезд, я вижу, насколько она на самом деле повреждена. Выглядит так, словно часть ее отсутствует. Не погнута и не помята, а именно отсутствует, как ветка, отломанная от дерева.

Я предполагаю, что это мог сделать метеороид. Много что могло это сделать.

Наконец, я добираюсь до решетки и пристегиваюсь к ней мощными крюками и оставшейся слабиной троса.

— Пионер, — говорю я. — Ты это видишь?

Положительно. Камера на вашем шлеме функционирует.

— Я имела в виду сломанную антенну, умник, — отвечаю я, позволяя себе грубость и раздражительность. На верхней губе выступают капельки пота.

Положительно. Она была повреждена.

Я хмуро смотрю на антенну, пытаясь разобраться. Вглядываюсь в место, где должны быть следы разлома. Металла, отломившегося от металла. Вместо этого я вижу зазубренные линии, расположенные на равном расстоянии друг от друга.

— Как она была повреждена? — требую я.

По-видимому, она была отломана космическим мусором.

Я щурюсь.

— Нет, посмотри на борозды. Кто-то, что-то… её отпилили.

Слова кажутся такими маленькими на языке, просто слоги, но я чувствую себя так, словно проглотила яд и выплюнула его, покрывая рот медленной смертью.

Пионер молчит.

— Пионер, — настаиваю я. — Посмотри. Ты видишь это? Она не была отломана. Металл был бы гладким. Её отрезали.

Отрицательно, — отвечает Пионер. — Антенна связи была отломана космическим мусором.

— Посмотри! — снова повторяю я, стуча по металлу. — Это не разлом.

Пионер молчит.

Мгновение я жду, дыхание тяжело давит на легкие, в горле спазм. Спорить с кораблем бесполезно. Камера на моем шлеме, должно быть, просто антикварная.

— Ладно, — сдаюсь я. — И как мне это починить?

Её невозможно починить без недостающей детали.

Меня пробирает холодок.

— Наверняка я смогу что-нибудь придумать.

Отрицательно.

— Скажи мне, что я могу сделать, — говорю я дрожащим голосом. Я израсходовала почти половину запаса кислорода в скафандре.

Наступает долгая минута молчания. Наконец, Пионер произносит:

Я просчитала все возможные варианты ремонта с целью обеспечения дальней связи. Их нет. Недостающая деталь необходима для дальней связи.

Я чувствую, как пот скапливается на пояснице и между грудей. Руки трясутся в неуклюжих перчатках. Я умру здесь.

— А как насчет связи на короткие расстояния? — рискую я, цепляясь за последнюю соломинку, за невозможное.

Положительно. Антенну связи можно перенастроить для обеспечения связи на короткие расстояния. Однако вероятность того, что кто-либо примет ваше сообщение, будет представлять собой бесконечно малую величину. Почти ноль.

— Но это возможно.

Положительно.

Тогда я сделаю это. Я обязана. Это единственный способ отодвинуть надвигающуюся неизбежность моей смерти. Мне нужно быть занятой. Мне нужно попытаться.

— Координируй мои действия, Пионер.

И она координирует. С четкими инструкциями, на которые способен только компьютер, она говорит мне, какие инструменты использовать и где они расположены на поясе моего скафандра. Она объясняет, как вскрыть брюхо антенны, чтобы добраться до её живых проводов, куда их перенаправить, и как сделать всё это максимально эффективно с минимальной вероятностью облажаться.

Я выполняю каждую инструкцию, одну за другой, пока не покрываюсь потом — даже мой высокотехнологичный скафандр не может впитать всю влагу, которую я выделяю, — и спустя целую вечность я заканчиваю. Антенна починена, слеплена в эдакого Франкенштейна, в полупригодную версию самой себя.

— Пионер, — говорю я, убирая инструменты, — отправь универсальный сигнал бедствия. Я собираюсь осмотреть пробоину в корпусе у топливного бака.

Отрицательно, — отвечает Пионер. — У вас осталось кислорода всего на десять минут.

— Это не займет и десяти минут, — настаиваю я. Я не озвучиваю вторую часть своей мысли: Я просто хочу посмотреть. Нет никаких шансов, что я смогу починить пробоину в корпусе, тем более за такое короткое время. Но отпиленный край антенны связи — это тошнота в животе, болезненная ресничка в глазу, от которой не избавиться. Кто-то… что-то… сделало это.

Я сглатываю комок страха, подступающий к горлу. Мне нужно знать.

Поэтому я перебираюсь на руках вдоль корабля, живот сводит узлом. Я чувствую необъятность за своей спиной, как любящий кошмар, ее щупальца обвиваются вокруг моих лодыжек и горла, пока я не растворяюсь в ней неизбежно. Я продолжаю представлять, как космос срывает меня с корабля, затягивая глубоко в себя, и я остаюсь там пленницей навсегда, с широко открытыми глазами, и мои крики беззвучны в вакууме.

Добравшись до запасов топлива, я сразу же вижу пробоину. Это не зазубренная выбоина от метеороида или космического мусора. В корпусе не хватает целой панели. Это квадрат черноты на фоне тусклого белого цвета корабля, слишком точный, чтобы быть случайностью природы. Кто-то снял эту панель.

Я не подхожу ближе; не лезу осматривать ее. Я не хочу увидеть такие же борозды, какие видела на антенне связи — свидетельство работы пилы, которая прорезала ее с хирургической точностью.

Я спешу обратно внутрь Пионера. Подтягиваюсь за трос. Мой разум выдумывает истории, рисует кошмары. Что, если то, что отрезало связь, монстр, вскрывший наш топливный бак, всё еще здесь? Что, если он прицепился к кораблю снаружи, как какая-то ужасная минога, и наблюдает за мной?

К тому времени, как я добираюсь до шлюза, мое сердце готово остановиться, а желудок — вывернуться наизнанку. Я втягиваю слабину троса внутрь, с силой закрывая наружную дверь. Дверь движется медленно, мучительно медленно, и я представляю, как снаружи ее обхватывают руки. Длинные, бледные, нечеловеческие пальцы, тянущиеся и щупающие.

Наконец, шлюз закрывается. Я блокирую его, проверяю герметичность на панели управления и с силой нажимаю большим пальцем кнопку повышения давления. Раздается свист и шипение, когда воздух заполняет помещение, и я пытаюсь удержать равновесие, когда включается искусственная гравитация. Как только дисплей загорается зеленым — давление в норме — я срываю шлем.

Я вся в поту; волосы прилипли к щекам, как мокрые нити. Я расстегиваю молнию и расстегиваю пуговицы, отчаянно выбираясь из скафандра, словно он чем-то заражен. Выбравшись, я оставляю его на полу, как сброшенную кожу небесного создания. Я слишком потрясена, чтобы повесить его как следует, и я больше не выйду наружу. Не смогу.

— Пионер, — произношу я; мой голос настолько слабый и дрожащий, что становится почти стыдно, — есть ли что-нибудь… живое? Там?

Я почти распадаюсь на части в тот момент молчания, прежде чем она отвечает.

Отрицательно.

Часть меня ей не верит. Что, если наше представление о биологической жизни совершенно чуждо тому, что находится здесь, за много систем от нас? То, что мы понимаем о вселенной, настолько мало, настолько жалко ничтожно, что это почти смешно. Смешно, что мы притащили эти крошечные приборы, этот хрупкий корабль, этих способных ошибаться ученых так далеко в поисках жизни, когда наша единственная точка отсчета для жизни — это то, что есть на Земле. Наши знания так ничтожны — крошечная капля в огромном, бесконечном море, — а мы имели наглость думать, что знаем, во что ввязываемся.