Глава 1

Моя первая мысль — что мой экипаж спит. Все трое, умиротворенные, с закрытыми от неподвижного воздуха глазами. И если я оставлю их здесь, в конце концов они один за другим потянутся на камбуз за чашками горького сублимированного кофе, радостно ворча и толкаясь в этом тесном пространстве. Но их грудные клетки не поднимаются и не опускаются. Их глаза не двигаются под веками, как это бывает в фазе сна. И их лица, как бы я ни пыталась это рационализировать — их лица серые и похожи на маски, почти неузнаваемые. Экипаж Пионера мертв уже давно. Я осталась одна. Мы добрались до пункта назначения, и я осталась совсем одна.

Это осознание не обрушивается на меня как удар; оно просачивается медленно. Подобно неизбежной тяге глубинного течения, когда мое тело швыряют стремительные воды. Когда мозг начинает задыхаться без кислорода. Когда чувства притупляются и неизбежность берет свое. Словно система отключается.

Белые стены смыкаются вокруг меня. Резкий запах антисептика и переработанного воздуха грозит задушить меня. Я бы предпочла чувствовать их запах. Я бы предпочла, чтобы гниющая плоть вызывала у меня рвотный рефлекс своим разложением, чем чувствовать себя оторванной от них, как будто они всё ещё могут быть живы, запертые в стазисе на вечность.

Я помню, чему нас учили на тренировках: вероятность смерти во время стазиса была достаточно мала, говорили они, чтобы пойти на риск. Эта миссия стоила такого риска. Должно быть, они ошиблись в расчетах. Такое случается. Это глубокий космос, и это не первая пилотируемая миссия за пределы Земли. Но она первая, вышедшая за пределы Сола, чтобы исследовать просторы космоса за нашей звездой.

Требуются годы, чтобы покинуть Солнечную систему, и еще больше времени, чтобы добраться до соседней системы, где мы сейчас и находимся. Где нахожусь я. Космос, конечно, больше, чем кто-либо может осознать, больше, чем способен вместить человеческий разум. Мы можем прийти к какому-то его пониманию с помощью математики, философии и даже искусства. Мы можем смотреть на снимки, читать сравнения и решать сложные уравнения, чтобы попытаться осмыслить его. Но факт остается фактом: биологическое устройство человеческого мозга слишком простое, нейронов слишком мало, чтобы понять истинную необъятность нашей вселенной. Она неисчислимо и безусловно за гранью нашего понимания. И слава богу.

Я долго смотрю на Лили, на кожу цвета пергамента в уголках её глаз. Ее красновато-каштановые волосы всё ещё блестят; я помню, она вымыла их перед нашим отправлением. Сказала, что хочет хорошо выглядеть после сна длиной в несколько лет. Как наш штатный психолог, она должна была помогать в подобных ситуациях. Если бы что-то пошло не так, если бы мы начали ощущать странные психологические эффекты от путешествий в глубоком космосе (а мы бы их ощутили), её задачей было бы поговорить с нами об этом. Проработать это. Дать нам лекарства, если бы до этого дошло. Я не могу перестать думать о том, как она закручивала волосы в небрежный пучок, и как пряди всегда выбивались, обрамляя её лицо. Теперь мне придется искать свои собственные лекарства.

Я не помню выхода из стазиса, этого мучительного процесса. Это было сделано намеренно и являлось особенностью человеческого мозга, как нам говорили. Быть, по сути, замороженным в состоянии без сновидений годами — это ненормально. Лили говорила, что амнезия в конце концов проходит, и к тому времени ты восстанавливаешься достаточно, чтобы справиться с этим: с воспоминанием о пробуждении. Она описывала это как своеобразное второе рождение. Ужасное, болезненное вырывание из дрейфа в небытии, из мирной пустоты в кричаще-яркое сейчас. После стазиса мы младенцы: беспомощные, голые и вопящие. Я рада, что не помню этого. Надеюсь, никогда не вспомню.

Махди лежит рядом с Лили. Я изучаю и его, его умиротворенное выражение лица. Его густая черная борода осталась точно такой же длины, как когда мы покидали Землю, его кожа — такой же гладкой и смуглой. Словно он никогда не старел, никогда не умирал. Стазис замораживает тебя именно так.

Мой разум — вопреки моей воле — обращается к брату. Интересно, отрастил ли когда-нибудь Генри усы, о которых мечтал, или его верхняя губа осталась голой, не считая нескольких редких волосков, за которыми он тщательно ухаживал большую часть своей взрослой жизни в тщетной надежде на нечто большее? Я вспоминаю одни из последних его слов, адресованных мне, его грустную улыбку.

— Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Мими.

Но Генри был бы сейчас стариком из-за специального релятивистского замедления времени. А к тому моменту, когда я вернусь на Землю, если мне будет дарована такая милость, моего брата уже давно не будет в живых. Я ничего не могу поделать с эмоциями, которые накатывают на меня волной, грозя сломить. Поэтому я делаю глубокий вдох и заталкиваю их поглубже, откладывая на потом. Я не могу сейчас. У меня нет на это сил.

Наконец, я перехожу к последней стазис-капсуле и мысленно прощаюсь с Василиссой. Мы с ней никогда не ладили. Она была сварливой, самоуверенной и всегда говорила, что моя интровертность станет помехой в миссии. Что ж, сволочи — это тоже помеха. Но в смерти она поблекла до собственной тени, и в груди у меня щемит. Я бы отдала всё, чтобы оказаться под прицелом еще одного её кинжально-острого взгляда.

В моих ушах раздается повторяющийся звук, высокий и безжалостный. Я понимаю, что он звучит уже какое-то время. Я отрываю бессильный взгляд от тел, все еще плотно застегнутых в своих стазис-капсулах, и бездумно иду на звук. Кажется, я в шоке.

Я поднимаюсь по лестнице по пути в кабину пилотов, откуда, я уверена, исходит сигнал тревоги. По дороге я прохожу через камбуз. Здесь темно и пусто. Ну конечно. Чего я ожидала — увидеть кого-то там, разогревающего воду? Ожидала услышать смех, увидеть свою команду? Это мертвое пространство, круглая комната-гроб в корабле-гробу. В желудке оседает тяжелый камень.

Я продолжаю подниматься, концентрируясь на сейчас. На том, что необходимо сделать. До меня доходит, что я удивительно проворна для человека, который только что очнулся от стазиса. Сон должен был сказаться на моей ловкости, если не на мышечной массе. Электроды предохраняли наши мышцы от атрофии, но на восстановление сил у меня должны были уйти дни. И все же вот она я, лечу вверх по лестнице, как ни в чем не бывало. Возможно, подгоняемая горем. Или, может быть, ученые ошиблись. Они как-то ошиблись в выживаемости. Я не хочу думать о том, где еще они могли облажаться.

Кабина пилотов маленькая — ровно для двоих, если не возражать против того, чтобы сидеть впритирку. Острая боль пронзает грудь. Тесная кабина — это проблема для другой вселенной, той, где Лили, Махди и Василисса живы. Я устраиваюсь в одном из крошечных вращающихся кресел и окидываю взглядом панель управления. На мгновение меня захлестывает поток сенсорной информации — кнопки, огни, экраны, показатели. Голова идет кругом, и я сгибаюсь пополам, сглатывая желчь. Сигнал тревоги продолжает звучать.

— Ты в порядке, Ами, — почти отчитываю я себя, словно непослушного ребенка. — Ты всё это знаешь.

Я делаю несколько глубоких вдохов, как учила Лили: четыре секунды вдох, задержать на три, и восемь секунд выдох. Что-то про блуждающий нерв, снижение тревожности и всё такое. На секунду я страстно желаю, чтобы она была здесь, со мной. Чтобы она склонилась надо мной, обняв за плечи, чтобы ее голос звучал у меня над ухом, а волосы щекотали щеку. В горле встает ком.

— Ты в порядке, — повторяю я. На этот раз это звучит менее убедительно.

Наконец, элементы управления на приборной панели складываются во что-то понятное. Я знаю эти символы, эти кнопки и показатели. Я изучала это на тренировках. Но я не должна была оказаться в такой ситуации; Махди был и пилотом, и инженером. Нас остальных тренировали только на случай, если он… Он должен был быть тем, кто…

Мысль обрывается, и я закрываю глаза. Я здесь и сейчас. Я не могу оглядываться назад. Сигнализация кричит и кричит.

Я тяжело сглатываю. Отключить тревогу, вот и всё. Всё по порядку, и первое дело — отключить тревогу. Скользя взглядом по приборам, я вижу его: пульсирующий красный сигнал на экране диагностики. Это неисправность. Нет, две неисправности, и обе вызывают срабатывание тревоги. Одна находится в топливном баке, другая — на нашей коммуникационной решетке.

— Пионер, — произношу я.

Да, мисс Селвин.

Мной овладевает нелепое желание попросить компьютер корабля называть меня по имени. Мисс Селвин звучит по-старчески, как обращение к кому-то, кто готовится к смерти.

— Сводку диагностики, пожалуйста.

Запасы топлива на критически низком уровне. Антенна дальней связи не функционирует.

Я жду, но, похоже, Пионер закончила с диагностикой.

— Мне нужно больше информации, Пионер. Почему запасы топлива низкие? Мы должны были израсходовать лишь малую часть.

Задавая этот вопрос, я проверяю нашу траекторию и вижу, что мы находимся точно там, где и планировали. Ну, достаточно близко. Мы отклонились от курса чуть дальше, чем следовало, и находимся прямо за самой дальней планетой в этой системе, но это всё.

Я обнаружила внешнюю утечку. Пробоина в корпусе.

Она зачитывает какие-то координаты, точное местоположение на корпусе, но я едва соображаю.

Я киваю, словно понимаю. Словно до меня дошло.

— Что стало причиной?

Неизвестно.

— А антенна связи? Что случилось там?

Неизвестная аппаратная неисправность.

— Значит, она… сломана.

Никакого ответа. Прекрасно. Наша антенна связи выведена из строя, а в корпусе пробоина. В этой области космоса не должно быть крупного мусора, но мы действительно отклонились от курса. Да и зонды дальнего космоса, как известно, не застрахованы от ошибок. Возможно, метеороид или какой-то кусок космического камня пробил насквозь нашу связь и корпус, словно пуля.

— Пионер, — говорю я, — ты можешь сказать, когда произошли эти неисправности?

Пробоина в корпусе возникла сегодня в 04:39. Антенна связи вышла из строя сегодня в 05:02.

Так недавно. С разницей в двадцать три минуты. Значит, два метеороида.

Я смотрю на экран диагностики, словно от одного лишь взгляда ко мне придет понимание. Словно, если я буду достаточно сильно вглядываться в эти две пульсирующие точки, я смогу вернуть к жизни свой экипаж, починить корабль и всё исправить. Во рту появляется резкий привкус желчи, и я с трудом сглатываю.

Сигнализация ревет.

— Отключи эту штуку, Пионер, — рявкаю я.

Отключение тревоги.

В наступившей тишине в ушах звенит, словно сигнализация все еще пронзительно визжит, нескончаемая, непреодолимая, вечно отдаваясь эхом во мраке моего разума. Я подумываю о том, чтобы выйти наружу и попытаться заделать пробоину в корпусе, но быстро осознаю тщетность этой затеи. Я никуда не полечу. Пионер практически стоит на месте, полагаясь на инерцию, чтобы продолжать движение, если только я не запущу двигатели. Но без топлива этого не произойдет. Мой приоритет — антенна связи.

Если здесь, на краю системы, кто-то есть — дай бог, — сигнал бедствия может меня спасти. На тренировках мы обсуждали вероятность обнаружения разумной жизни в соседних с Солом системах. Она была настолько близка к нулю, насколько это вообще возможно для числа, не являющегося абсолютной пустотой, но всё же достаточно высокой, чтобы несколько правительств Земли объединили усилия для осуществления этой миссии. Это крошечное число когда-то наполняло меня вибрирующим рвением, щемящей надеждой, потребностью увидеть, понять и узнать, что лежит так далеко за нашими пределами.

Теперь же это число — причина, по которой я умру здесь. В одиночестве