Глава 13

Звезды мерцают, словно во сне, сквозь огромное окно грузового отсека. Я стою прямо за силовым полем, которое не дает мне улететь в космос, и чувствую его мощный электрический гул, похожий на стрекотание миллиона насекомых.

Звезды сияют. Их так много, невообразимое множество, и они совершенно незнакомы. Я снова чувствую себя подростком, лежащим на тесном куске крыши со своим парнем, тонкое одеяло наброшено на гофрированный металл, который впивается нам в спины, и мы смотрим на метеоритный дождь. Главное, что я помню о той ночи — это холод. Мы жались друг к другу, чтобы согреться, даже в пальто и шапках в ту необычно ясную ноябрьскую ночь. И каждый раз, когда падающий кусок космического мусора прокладывал свой огненный путь сквозь земную атмосферу, мы ахали и ликовали. Иногда их было три или четыре сразу, они прорезали над нами золотые дуги. В конце концов мы слишком замерзли, чтобы смотреть представление, и переключили внимание на то, чтобы согреться, и друг на друга.

Но в итоге он сделал мне больно, как и все остальные.

Я запинаюсь, где стою, сильно моргая. Вспышка воспоминания атакует мои чувства: тело Дориана, его руки, выписывающие симфонию на моей коже, пот, тяжелое дыхание и стоны удовольствия.

Мои щеки горят, кожа покалывает. Я думала… нет, я здесь. В грузовом отсеке. Вот только я не помню, как сюда попала. Последнее, что я помню, — это Дориан. И…

Я засовываю руки в карманы и чувствую предметы, ожидающие меня там: расческу, изжеванный карандаш.

Позади меня раздается звук. Тихое, размеренное шарканье шагов, которые не хотят быть услышанными. Я оборачиваюсь; сердце колотится.

Там никого нет.

Только Пионер, темный силуэт в мрачном отсеке; а за ним — антенна связи.

Но ее нет. Антенна связи, та самая, которую я почти закончила чинить, исчезла. Исчез и мой верстак, и набор инструментов. Я неуверенно иду к тому месту, где стоял стол, желая убедиться в том, что вижу, но ноги у меня словно свинцовые.

— Махди? — говорю я бессмысленно.

Я поглаживаю расческу в кармане.

— Василисса? — это имя причиняет боль пересохшему горлу. Я зову призраков. Никто не ответит; я это знаю. Я это понимаю.

— Они мертвы, — заявляю я, но слова вылетают, как застрявшие в горле занозы. — Я закончила чинить антенну, а Дориан куда-то ее перенес. Может быть, она снова прикреплена к кораблю, — но собственные слова меня не убеждают. Я обхожу Пионер, пока не вижу то место, где должна быть антенна связи. Ее там нет. И нигде в грузовом отсеке тоже. Это не маленькая штуковина, ее не так-то просто спрятать. Здесь нет ничего, кроме меня, Пионера и нескольких больших ящиков в углу.

— Что ты с ней сделал? — выдыхаю я, и не знаю, кого спрашиваю.

Ответа нет. Только глубокое дыхание корабля Дориана, гул в моем черепе и в венах.

Движение привлекает мое внимание. Тень, метнувшаяся за Пионером.

Мой пульс учащается, кожа на голове начинает покалывать. В этой тени было что-то знакомое. Что-то странно близкое, хорошо знакомый силуэт, и она зовет меня. Лили.

— Подожди, — говорю я, бросаясь вперед. — Лили!

Но когда я обхожу Пионер с другой стороны, там никого нет. Я бы услышала шаги, если бы она убегала от меня. Если бы здесь кто-то был, я бы их услышала.

Ее здесь нет.

Она меня преследует, — в панике думаю я. Они все меня преследуют. Это несправедливо, что я жива, а они нет, что я пережила стазис. Несправедливо, что их тела заморожены, сохранены в сне без сновидений, пока я…

— Это не моя вина, — огрызаюсь я, словно Лили стоит передо мной, скрестив руки и осуждающе подняв бровь. — Я ничего не могла сделать.

Но тошнотворное чувство вины пенится в желудке, как кислота, как обвинение. Я здесь, а они нет.

— Я ничего не могла сделать, — повторяю я, на этот раз слабее, отступая от воображаемой Лили. — Я тоже спала.

И тут появляется Лили.

Плотная, красочная, человечная. Но ее глаза огромные и неземные, и по мере того, как она приближается ко мне, ее лицо начинает искажаться. На ее груди появляется темное пятно, оно расползается, темно-темно-красное, кровь сочится из раны.

Я делаю шаг назад, но Лили подходит всё ближе, сокращая расстояние между нами, и я чувствую обжигающий запах железа, страха и ужаса.

— Смотри, — говорит Лили, рывком распахивая рубашку. Под ней она голая, и между ее грудей зияет глубокая, воспаленная рана. Настолько глубокая, что я вижу сквозь нее бьющееся сердце, зазубренные края ее ребер, белеющие сквозь запекшуюся кровь.

Я не могу отвести взгляд. Мое собственное сердце готово забиться в конвульсиях и остановиться. Мои ноги приросли к месту.

— Смотри! — снова настаивает она, и рана становится больше, извергая красно-черную кровь на ее грудь.

Я смотрю, — пытаюсь я возразить, заставить ее понять. Я смотрю, я вижу тебя, мне жаль. Мне так жаль. Я ничего не могла сделать. Я спала. Я спала.

Но слова не идут; мое горло сжато, сердце бьется неровно. Кажется, я могу потерять сознание от страха. Мои пальцы смыкаются вокруг карандаша Махди, и я пытаюсь закричать, но ни звука не вырывается наружу.

Словно насмехаясь надо мной, Лили широко открывает рот, ухмыляясь в жуткой тишине.

А затем, так же внезапно, как и появилась, Лили исчезает.

Неудержимо дрожа, я падаю на колени. Я не могу перевести дух. Стены грузового отсека смыкаются, смыкаются, и гул корабля становится громче в каждой клеточке моего тела, словно это монотонное эхо может меня успокоить.

Только когда я пытаюсь вытереть слезы с лица, я замечаю свою руку. Ладонь проткнута в том месте, где я сжимала в кармане карандаш Махди, где его заостренный кончик вонзился в мою плоть. Но я ничего не чувствую. По ладони размазана кровь, а карандаш, когда я его осматриваю, испачкан красным.

— Мне нужен бинт, — бормочу я. И медленно, с трудом поднимаюсь на ноги.

Вернув карандаш в карман, я покидаю грузовой отсек. И с каждым шагом я чувствую, что за мной наблюдают.

— Дориан? — он мне нужен.

Я прохожу всего несколько шагов, оказавшись прямо за грузовым отсеком, когда слышу его шаги. Он подходит сзади, и я поворачиваюсь к нему лицом. К этому моменту я уже привыкла к этому, или, может быть, даже онемела от этого: от его появлений в моих слепых зонах, словно я не замечу, что он возникает из ниоткуда. Но даже с этим осознанием кажется, что страх, который я должна испытывать, ужас перед его призрачным приближением, не проявится. Вместо этого я чувствую, как мой ужас и страх утихают, сменяясь далеким шепотом успокаивающего звука.

Он не причинит мне вреда. Он обещал это снова и снова: я в безопасности.

В тот момент, когда он ловит мой взгляд, его лицо словно искажается, и он бросается ко мне.

— Ами, — произносит он, прижимаясь ко мне и беря мое лицо в ладони. Его черные волосы падают вокруг наших лиц, как занавес, когда он целует меня чуть выше глаза, его нижняя губа задевает мое веко. — Ты напугана. Расскажи мне, что случилось.

Я подаюсь навстречу его прикосновению. И когда я это делаю, гул корабля захлестывает меня, глубоко вибрируя в животе, в мозге.

— Я думала… — начинаю я, не зная, что сказать. С чего мне начать?

— Можешь рассказать мне, — шепчет он, касаясь теплыми губами моего уха, его рука лежит у меня на затылке, крепко прижимая к себе. — Ты что-то видела. Расскажи мне.

Я сдерживаю слезы.

— Мой экипаж, — выдавливаю я. — Я постоянно вижу их. Представляю их. Но это… кажется реальным. Они злятся на меня. И… когда мы с тобой… когда ты пришел ко мне, в той комнате, которая была не моей… — я пытаюсь отстраниться ровно настолько, чтобы посмотреть на него, встретиться с ним взглядом, но он крепко прижимает меня к себе, окутывая теплом своего тела.

— Ты жалеешь об этом? — тихо спрашивает он.

Что-то во мне бунтует против этого вопроса. Терпеть не могу, что он спросил об этом, что усомнился во мне. Острый привкус противоречивых эмоций пытается вырваться наружу. Но его теплое прикосновение, его медленно поднимающаяся и опускающаяся грудь успокаивают меня, и это чувство угасает.

— Нет, — наконец отвечаю я. — Конечно, нет, — и это не ложь. — Но я заблудилась в новом коридоре, и когда дотронулась до стен, моя рука… оказалась в крови. А потом пришел ты, и я… — я замолкаю, не зная, что еще сказать или как выразить свое замешательство.

А потом я оказалась здесь. Я не помню. Как я сюда попала?

— Ты пережила глубокую травму, — произносит он, его голос сладко звучит у меня в ухе. — Ни один другой человек никогда не испытывал того, через что прошла ты. Через что проходишь сейчас. Ты в световых годах от дома. В скорби. Мой корабль не привык к химическим процессам твоего мозга, и это, вероятно, оказывает негативное влияние на твое психическое состояние. Я думал, это не сможет причинить тебе вреда, что всё, что ты испытаешь, — это изменение чувств…

Он замолкает, но его пальцы остаются в моих волосах, поглаживая их, и я таю в них. Всё, что он говорит, звучит как правда. Я травмирована. В скорби. Переживаю то, что человеческому разуму никогда не предназначалось вынести.

Но что-то во мне мелькает — отдаленное недоверие.

— Дориан, ты хочешь сказать, что кровоточащие стены, мой мертвый экипаж — это галлюцинации?

— Да, — мурлычет он. — Ничто не причинит тебе вреда. Ничего из этого не реально.

Мой живот скручивается в болезненный узел. Я отстраняюсь от него, и усилие, которое требуется, чтобы вырваться из его объятий, почти непреодолимо. Он наблюдает за мной почти настороженно, с прикрытыми веками, низко опущенными бровями. Я лезу в карманы, один за другим, и достаю расческу. Карандаш.

— Это тоже галлюцинация?

На одну безумную долю секунды мне кажется, что он собирается напасть на меня. Его взгляд темнеет, ноздри раздуваются, и тень пробегает по его неземным чертам, делая его устрашающим и неизбежным — высшим хищником, готовым к прыжку.

Но как только это выражение искажает его черты, оно исчезает. И он снова становится мягким, сочувствующим, утешающим.

— Я же говорил тебе, — произносит он, делая шаг ко мне, сокращая дистанцию, которую я создала между нами. — Мой корабль подстраивается под твою физиологию, под сложные синапсы твоего мозга. Кое-что из того, что ты видишь, осязаешь, слышишь — это не реально. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Так корабль защищает твой разум.

— Это расческа Василиссы, — пронзительно настаиваю я, поднимая ее вверх; розовый пластик ловит свет. — А это карандаш Махди. Я знаю эти предметы. Они сейчас здесь. Осязаемые. Это не галлюцинации. Разве не то же самое ты говорил о еде? О сциндапсусе? Что-то из этого реально или нет?

Губы Дориана изгибаются в сочувственной улыбке.

— Ами, глубокий космос в любом случае оказал бы такое влияние на человеческий разум. Эксперименты, которые проводили ваши организации по космическим полетам даже в пределах Солнечной системы…

— Посмотри! — настаиваю я; панический гнев бушует в моей груди. Я поднимаю руку ладонью наружу. Кожа всё еще повреждена, всё еще липкая от засыхающей крови в том месте, где карандаш Махди пронзил кожу. — Это тоже галлюцинация?

Его взгляд остается прикованным к моему лицу.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Я открываю рот, чтобы потребовать объяснений, какой-то ясности, но слова не идут. Как мне спорить с ним, с существом, которое видит нечто совершенно отличное от того, что вижу я? Мы два живых существа, оба состоим из плоти и крови, но наши реальности находятся на расстоянии световых лет друг от друга. Как выглядит этот корабль для него? Держу ли я вообще в руках расческу и карандаш, или мои руки пусты? От этой мысли к горлу подступает тошнота.

Он даже не слышит этого гула.

— Антенна связи, — выдыхаю я почти с мольбой, в последней отчаянной попытке заставить его понять мой страх.

Он приподнимает бровь.

— Она исчезла. Ее нет в грузовом отсеке, и на мой корабль она тоже не установлена. Она исчезла.

— Я ее не трогал, если ты на это намекаешь.

Я чуть не плачу от отчаяния.

— Я ни на что не намекаю. Я запуталась. Здесь ничего не имеет смысла. Вещи то появляются, то исчезают. Я хожу кругами. У меня на руке была кровь, и меня преследуют призраки, или… — мой голос срывается. — Я не знаю, что делать.

— Не волнуйся, — говорит он, притягивая меня к себе. И я позволяю ему; желание сопротивляться покидает меня так же быстро, как и появилось. Он целует меня в лоб, проводит пальцами по моим волосам. Глубокий и страстный гул, присутствующий всегда, окутывает меня своим звуком и сглаживает острые углы моих мыслей. Я расслабляюсь в его объятиях. Делаю глубокий вдох, вдыхая его запах, и постепенно трещины в моем мире начинают затягиваться.

— Ты в безопасности, — произносит он, словно мантру, молитву. — Отпусти всё. Ты нашла меня. Я с тобой.

Раздается приглушенный стук, когда что-то падает на металлический пол — расческа, карандаш.

— Я с тобой, — снова шепчет Дориан, и его слова сплетаются с далеким гулом, проникая мне в ухо и наполняя меня. — Ты в безопасности. Останься. Останься со мной.

У меня нет выбора. Гул корабля поет мне серенаду, а Дориан — это всё: сильные руки, безопасность и сам корабль, окутывающий меня теплом и сжимающий крепко, крепко, крепко. Он держит меня и никогда не отпустит.