Глава 14

Он занимается со мной любовью в коридоре.

Я целую его, жадно, и он точно знает, где и как меня трогать; как сделать мое тело и разум совершенно беспомощными. Он до боли реален, и он мне нужен, и его тихое удовлетворенное урчание пронизывает меня нитью утешения.

Я вожусь с застежкой его старомодных брюк, рывком расстегиваю накрахмаленный воротник, мои зубы впиваются в его ключицу — отчаянное, бешеное раздевание.

Он наполняет меня, прижимаясь и двигаясь во мне, горячий и яркий. Глубоко внутри меня ноет, и эта боль нарастает с каждым его толчком, пока я не начинаю задыхаться, выкрикивая его имя. Он — повсюду и во всем. Сильными руками он раздвигает мне бедра, постанывая на ухо, называя по имени: Ами, Ами, останься со мной. Останься. Он кончает с тихим стоном. Я сжимаюсь вокруг него, содрогаясь от растянувшегося удовольствия, пока не перестаю чувствовать, что я здесь. Перестаю чувствовать себя человеком во плоти.

Я то ли вознеслась, то ли рассыпалась в прах, и его тяжело дышащая форма вмещает в себя всю мою вселенную.

А потом Дориан больше не Дориан. Он становится меньше, мягче.

Я отстраняюсь, всё еще переполненная желанием, и оказываюсь в объятиях Лили. Она голая, ее глаза затуманены похотью, губы розовые и припухшие. Она склоняет голову, тяжело дыша, ее длинные ресницы светятся красным в свете коридора.

— Ами, — воркует она, проводя пальцем по моему горлу. — Разве ты меня не хочешь? Я думала, между нами что-то есть.

Я цепенею. Я хочу оттолкнуть ее. Отчаянно пытаюсь закрыть глаза, стереть жгучий образ мертвой возлюбленной. Но не могу. Я у нее в плену. Я пытаюсь заговорить, но слова пересыхают, скукоживаясь, как гниющая плоть.

Лили театрально кривится, надувая губы.

— Я задала тебе вопрос, Ами. Что я сделала не так? Я думала, я тебе небезразлична.

— Нет, — выдавливаю я; жалкий, слабый хрип. Я пытаюсь вырваться, но я беспомощна, мои мышцы атрофировались от страха.

Гул корабля становится громче, пульсируя, как огромное сердцебиение, пока не оглушает меня.

— Нет, что? — требует Лили; ее голос прорезает шум, как раскаленная сталь. Ее глаза дикие, а лицо начинает деформироваться, превращаясь во что-то чудовищное, неузнаваемое. Ее голос эхом разносится во мне, болезненный с каждой реверберацией. — Ты не можешь отрицать этого, — выплевывает она. — Мы все видели, что ты сделала. Я покажу тебе.

И она начинает разворачивать свою кожу, сдирая ее, как одежду, обнажая ярко-красную кровь, сухожилия и лунно-белые кости, пульсирующие вены, поблескивающие мышцы.

Наконец я кричу, и всё меркнет.

Я одна в своей комнате.

Кажется, я просто моргнула, и Лили вдруг исчезла. А теперь я здесь. Мой комбинезон застегнут до горла, скрывая дрожащее тело, хотя я всё равно чувствую себя ужасно беззащитной. Коварный гул корабля заглушает стук моего сердца.

Я спотыкаюсь, протирая лицо рукой.

Мгновение назад Лили показывала мне свои внутренности. До этого моя спина была прижата к стене, бедра всё еще блестели от пота, обхватывая Дориана. Но я стою здесь, как будто… как будто это был сон. Как будто никого из них здесь никогда не было. Но кожа горячая и чувствительная, губы всё еще припухшие. Едва осмеливаясь дышать, я медленно расстегиваю комбинезон ровно настолько, чтобы просунуть руку внутрь, между ног.

Я влажная, белье пропитано насквозь. А когда я вытаскиваю руку и подношу к свету, на пальцах густая белая сперма.

— Нет, — шепчу я. Как долго я здесь стою? Как долго я была одна в своей комнате, выебанная и оставленная забывать?

Почему я не могу вспомнить?

— Дориан, — мой голос слабый, надломленный. Я отказываюсь думать о Лили. Отказываюсь принимать ее гротескный образ. И как только я делаю этот отказ, воспоминание начинает меркнуть. Я представила ее в порыве эмоций. Я выдумала ее в своем страхе и удовольствии, смешав и спутав чувства.

— Дориан, — повторяю я. В голосе паника. Мое тело отделяется от меня, словно сердцебиение медленно уплывает в ночь, дрожащие пальцы растворяются из виду, а я — лишь одинокая пылинка на просторах бескрайних звезд.

Бездумно я сую руки в карманы в поисках утешения или, возможно, напоминания. Но карманы пусты. Я отчетливо помню, что положила туда что-то, что берегла. Но теперь это исчезло. Я что-то уронила?

Смотрю на пол, и сердце екает.

Там красные, жидкие следы: мои следы. Они ведут от двери туда, где я стою, всего несколько шагов, но они ясны как день: кровь. Густая и влажная. Совсем как та кровь, что я видела на своих руках.

Страх возвращается, и я принимаю его, хватаясь за него отчаянными пальцами. Это всё, что напоминает мне о том, кто я, что я такое. Я человек. На задании. На инопланетном корабле.

Я знаю, что должна осмотреть следы. Может быть, это игра света. Очередное видение, галлюцинация. Но мой пульс кричит об опасности, легкие сжимаются, и я задыхаюсь от потребности сбежать. Далеко-далеко. С этого корабля. Если я побегу быстро и далеко, я оставлю кровавые следы позади, и они растворятся, превратившись лишь в воспоминание, а однажды и это воспоминание исчезнет навсегда.

Я вырываюсь из комнаты и несусь сломя голову по коридорам корабля. Миную еще одну дверь в свою комнату, потом еще одну такую же, и еще. А может, это и не моя комната; может, корабль наконец-то открылся мне, позволив блуждать по нему полностью, без присмотра. Или, возможно, я просто мчусь в ужасе по кругу, пожирая собственный хвост, как обреченный уроборос.

Легкие горят. Я начинаю спотыкаться, слабея, поддаваясь тяжкому грузу страха и пределам своей и без того низкой выносливости.

Слева внезапно открывается новый коридор, и я устремляюсь туда. Зрение затуманено слезами, страхом или и тем, и другим. Легкие кричат, требуя воздуха, но я не прекращаю бежать. Я должна продолжать. Должна выбраться.

Свет теперь тусклее, или, может быть, это стены темнеют, багровые, насыщенные и кроваво-красные, с них капает, как мокрая краска.

Эти коридоры залиты кровью. Они всегда такими были?

Мои ботинки скользят по запекшейся крови. Словно полы содрали, обнажив живую плоть под ними, а гул — это дыхание самого корабля, звук жизни, пульсирующий через это нечто, что съело меня, проглотило целиком, и деваться некуда, кроме как глубже внутрь.

И по мере того, как я продвигаюсь, гул становится всё громче и громче — ударный пульс по моим барабанным перепонкам, мозгу, всему телу. Если этого не существует, но я слышу и чувствую это, разве это не делает его реальным?

Вещи на стенах начинают шевелиться, когда я прохожу мимо. Я не хочу видеть; я отказываюсь смотреть на то, что медленно появляется, извиваясь в тени.

Я не буду смотреть.

Но мне приходится.

Мои шаги замедляются, легкие борются за воздух, а мышцы кричат от перенапряжения. Я останавливаюсь, чтобы сделать вдох, другой, третий. Стены плывут, как черно-красный суп, и что-то ползет, или плывет, или тащится рядом со мной.

Тело, залитое кровью. Голое. Иссохшее, как мертвец.

Оно тянется ко мне, широко открыв глаза.

Я спотыкаюсь о собственные ноги и падаю на спину, болезненно ударяясь локтями о пол. Я пытаюсь отползти от этой твари, но ботинки не находят опоры в кровавой жиже.

— Ами, — произносит существо завывающим, умоляющим звуком.

Это голос Махди.

В моих легких не хватает воздуха, во мне не хватает сил, чтобы ответить. Чтобы сказать ему, что его не существует, чтобы он оставил меня, мать твою, в покое. Это не реально.

Но даже когда я заставляю себя подняться на ноги, а красно-оранжевый свет преломляется в слезах и затуманивает зрение, я не верю собственным пылким мыслям. Это реально. Махди так же реален, как ужас в моем сердце, как кровь, пачкающая мой комбинезон.

Я не могу оставаться здесь, в этом коридоре из крови. Я знаю, что должна уйти. И я всё еще уверена, что если пробегу достаточно далеко, то найду выход. Не знаю, мчусь ли я к грузовому отсеку или глубже внутрь корабля, но я не могу оставаться там, где я сейчас. Потому что позади меня тело, скользящее сквозь толстую ткань стен. И тут еще одно нечто присоединяется к нему на моей расплывчатой периферии. Еще одно тело? Вымысел? Они преследуют меня, пока я бегу, пока двигаюсь по кораблю к самому сердцу каждого ужаса, который будил меня по ночам и заставлял давиться от страха.

— Ами, — это голос Лили.

— Ами, подожди, — говорит Василисса.

Они все здесь со мной, мой экипаж. Эти ужасные трупы вурдалаков, волочащиеся по стенам, по потолку надо мной. Я всхлипываю, резким и болезненным звуком, легкие на пределе возможностей. Что, если я позволю им забрать меня? Меня, ту, что выжила, когда они — нет? Что, если я позволю им свершить ту месть, которую, по их мнению, я заслуживаю?

Гул, гул, гул.

Кости вибрируют от этого звука. Теперь он врос в меня. Невидимый паразит, вцепившийся в мои нервы. Опутавший сердце прочной паутиной.

Ами. Куда, по-твоему, ты теперь пойдешь?

Я резко торможу. Передо мной кроваво-красная стена. Отсюда некуда идти, кроме как назад, туда, откуда я пришла. А позади я слышу скользящие, дерганые движения моего экипажа, их приглушенное бормотание, их уговоры.

Но подождите — там дверь. Она черная, лишенная света, словно ночь вырезала себе место в стене.

Иди внутрь. Найди то, что искала.

— Почему ты нас бросила? — голос Лили звучит густо позади меня, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, на эту человекоподобную тварь, поднимающуюся с залитого сукровицей пола. Липкие щупальца покрывают ее волосы и тело — волокна живой материи, словно она рождается из самого коридора.

— Я этого не делала, — хриплю я, пятясь назад. — Вы умерли в стазисе.

Лицо Лили такое же, каким я помню его на Пионере — изможденное, смертельно бледное, но забрызганное кровью и покрытое кровавой паутиной; сгустки темно-малинового цвета прилипли к ее лбу и щекам. Она тянется ко мне, и я, оступаясь, делаю шаг назад.

— Ами, — говорит она. Густые пузыри крови сочатся из уголков ее губ. — Я доверяла тебе. Я любила тебя. Но остальные видели то, чего не видела я. Они оставили тебе частички себя. Они знали тебя лучше, чем я.

— Я ничего не делала! — пронзительно протестую я, и, отступая от Лили, упираюсь спиной во что-то твердое. В черную дверь. Меня трясет, я убита горем, ужас сворачивается комом в горле. Она собирается меня убить. Она собирается сомкнуть свои мокрые от крови руки на моей шее и утащить меня вниз, вниз, в кровавую ткань коридора, пока мы все не погрузимся, не утонем, не будем переварены кораблем.

Глаза Лили сверкают безумием.

— Это ты со мной сделала, — в ее голосе клокочущая, болезненная ненависть. — Это ты со мной сделала.

Она бросается вперед, как раз в тот момент, когда я завожу руки за спину и налегаю на дверь. Она распахивается, и я тоже падаю в черную бездну.