Глава 11

За моей дверью появился новый коридор. Он возник, казалось бы, из ниоткуда, ответвляясь в нескольких шагах от моей комнаты. Теперь коридоров два: тот, по которому я ходила туда-сюда и по которому никогда не могла пройти больше двенадцати шагов; и этот новый, перпендикулярный первоначальному, уходящий в то, что кажется бесконечной далью. Неподалеку в нем выключен свет, и проход поглощается тьмой.

Мне нужно идти туда. Я понимаю это мгновенно. Почему-то, по какой-то причине, корабль решил показать мне этот новый коридор. Или корабль допустил ошибку, перестроившись незапланированным образом, и я наткнулась на сбой. Но оба варианта означают одно: этот коридор важен. Времени на раздумья нет. Я только что вышла из комнаты, всё еще одурманенная сном и продрогшая от полувысохшего пота. Мои ноги принимают решение раньше меня.

Я иду по новому коридору. Он ощущается точно так же, как и другой, но далекий гул корабля проникает в мои мысли по мере того, как я медленно продвигаюсь вперед. Слава богу, свет начинает загораться по ходу моего движения. Я не хочу идти в темноте, но знаю, что пошла бы.

В этом коридоре есть что-то, что ждет меня.

Этот коридор не зациклен. Сделав тринадцать шагов, я оглядываюсь через плечо и вижу путь, который проделала. Делаю еще несколько шагов, и я всё еще здесь, продолжая идти по новому коридору. Меня не водят по кругу.

У основания груди закипает страх, смешанный с нетерпением, и я иду с широко открытыми глазами, тяжело дыша, ожидая — надеясь — желая — чтобы что-то остановило меня. Я понимаю, что гул становится еще громче. Это жужжание, плач и дыхание; волны, плещущиеся о свод моего черепа. Я ненавижу его. И когда он начинает причинять боль, когда я иду, кажется, уже несколько часов, я останавливаюсь. Я хочу повернуть назад, но не могу.

Почему я бреду по этому бесконечному коридору, и что я надеюсь найти?

Гул, гул, гул.

Я спотыкаюсь; звук в моей голове теперь настолько громкий, что он тисками сжимает мою психику, от него болит челюсть, а глазницы грозят вытолкнуть глазные яблоки от давления. Упрямо делаю еще один шаг вперед. Я отказываюсь позволить страху управлять мной, мешать мне найти то, что ждет меня в конце этого…

Мое колено слегка подгибается. Я не знаю, от звука ли в ушах, или от овладевающего мной страха. Вытянув руку, чтобы сохранить равновесие, я наваливаюсь всем весом на стену, тяжело дыша.

— Ты в порядке, — бормочу я. — Ты в порядке. Ты устала и травмирована. Ты исследуешь. Просто исследуешь. Никто тебя не ждет.

Слова приносят небольшое утешение. Я всё знаю о вербализации: как произнесение вещи вслух заставляет мозг охотнее в нее верить. Эта мысль немного придает мне сил, замедляя галоп моего испуганного сердца. Я хочу исследовать. Я хочу увидеть, что в этом коридоре.

Каждый пережитый мной ужас, каждое движение в тенях — всё это было нереально. Всё это было лишь сном, в моей голове. Опасности нет.

Наконец отдышавшись, я отталкиваюсь от стены и… на моей руке что-то липкое.

Я смотрю вниз.

Ладонь моей руки красная. Не красная от холода или жары. Нет, она залита жидкостью, темно-красной, густой и липкой, и она капает по запястью. Она пахнет металлом и ярко выражено.

Это кровь.

Дыхание застревает в горле, и я резко поворачиваюсь к стене, на которую опиралась рукой. Крови нет. Это просто текстурированный металл, чистый, абсолютно чистый.

— …какого черта, — выдыхаю я.

Я поднимаю ладонь, и кровь всё еще там. С отвращением и замешательством я лихорадочно вытираю её о штанину комбинезона. Убери это. Убери это! Но жидкость не стирается, моя рука испачкана ею. Эта ужасная густая красная жидкость капает по запястью и руке, скапливаясь на локте.

— Какого хрена, — мой голос срывается.

Всё еще вытирая ладонь о комбинезон, я кружусь на месте, дико оглядываясь назад, в далекие тени; когти страха сжимают мне горло. А затем я останавливаюсь. Замираю на месте; сердце колотится в ушах.

Потому что гул корабля — это всепоглощающая буря. Потому что на моей руке кровь. Потому что я не помню, с какой стороны пришла.

В панике я закружилась на месте. Оба направления теперь выглядят одинаково — пустой коридор, исчезающий в тени.

Я заблудилась.

Эта мысль повторяется в моей голове, как бегущая строка, огромным мигающим неоном. Заблудилась, заблудилась, заблудилась. Вся в крови.

Я издаю сдавленный крик и бросаюсь вперед, не заботясь о том, возвращаюсь ли в свою комнату или несусь всё глубже внутрь корабля. Я просто хочу убраться подальше от кровавой стены. Если я убегу достаточно далеко, моя рука очистится. Гул в ушах исчезнет. Я стану чистой.

Не знаю, как долго я бегу; легкие горят огнем, и я в ужасе от мысли посмотреть на свою капающую красным руку, на кровоточащий корабль. Коридор бесконечен, он не меняется, огни вспыхивают по мере моего продвижения, темнота сзади и спереди.

А затем, когда я уверена, что вот-вот потеряю сознание от перенапряжения и ужаса, я вижу ее: дверь.

Это не может быть моя комната. Я бы заметила разветвление коридора; я спотыкалась, двигаясь прямо вперед. Не так ли? Дверь смотрит на меня своим скромным фасадом, простой металл. Бросает мне вызов.

Будет ли лучше открыть дверь, чем бежать по этому бесконечному коридору?

Я останавливаюсь лишь на мгновение, чтобы перевести дух, а затем открываю дверь, практически переваливаясь через порог. Вспыхивает оранжевый свет, и дверь со щелчком закрывается за мной.

Я тяжело дышу. Слезы страха и истощения колют глаза. Это моя комната. Вот кровать, и стол, и всё остальное… за исключением того, что ни одной из моих вещей здесь нет. Здесь нет сциндапсуса. Она совершенно пуста.

Подняв руки, я смотрю на ладони; чувство медленного удушья зарождается в основании горла, прямо над ключицами. Я чистая. Крови нет. Никакого густого, удушающего красного цвета. Я переворачиваю руку, затем наклоняюсь, чтобы посмотреть на комбинезон. На нем нет и следа этой ужасной… ужасной красноты, пропитавшей меня.

Сглотнув ком в горле, я сажусь на кровать, пока колени не подогнулись. Я всё это выдумала? Нет; это было так реально. Это не был сон. Это не сон. Я уже проснулась.

И всё это время далекий звук давит на мой мозг. Жужжащее эхо в черепе.

Я решаю, что вообразила кровь на руке. Это была галлюцинация. А у кого бы их не было в глубоком космосе?

— Я нахожусь в экстремальных условиях, — говорю я вслух; мой голос тихий и дрожащий. — Людям не суждено годами находиться в стазисе, или встречать пришельцев, или натыкаться на космические корабли, которые выглядят не так, как они выглядят на самом деле.

Я делаю глубокий, медленный вдох. Ну конечно. Ну конечно.

— Это всё корабль.

Мой голос звучит увереннее, и звук собственной уверенности помогает успокоить нервы. Далекий гул теперь кажется почти дружелюбным, теплом в самой моей сердцевине.

— Частота корабля сбивает мой мозг с толку, — продолжаю я. — Может быть, это сбой, ошибка. Мне показалось, что я видела кровь, которой там не было. Но она не была реальной. Сейчас я почти в бреду, ищу объяснение, которое имело бы смысл, — она не была реальной. На самом деле у меня не было галлюцинаций. Я не схожу с ума. Это всё корабль.

Волна облегчения накатывает на меня. Всё в порядке. Я просто посижу здесь немного, приду в себя, а потом позову Дориана. Он поможет мне найти дорогу обратно в мою комнату.

Вздохнув, я откидываюсь на кровать. Я могла бы даже вздремнуть, или… Я замираю. Что-то впивается мне в спину. Раздраженная, я сажусь, тянясь под одеяло, чтобы вытащить мешающий предмет. Я поднимаю его.

Карандаш.

Я вглядываюсь в деревянную штуковину, на мгновение сбитая с толку, почти онемев. Что здесь делает карандаш? А затем я начинаю видеть его, видеть по-настоящему, и внезапно меня начинает тошнить. Я знаю этот карандаш. Он весь испещрен вмятинами, десятками маленьких следов от укусов там, где кто-то впивался зубами в дерево. На одной стороне карандаша выцветающие синие буквы М. М..

Я знаю этот карандаш.

Это карандаш Махди. Я видела, как он держит его в зубах, словно испанский танцор держит розу. Наблюдала, как он постукивает им по виску, по костяшкам пальцев. Он ёрзает — раньше он постоянно им ёрзал. Он принадлежал ему.

Все мое с трудом завоеванное спокойствие мгновенно растворяется.

Я закована в лед, не в силах и не желая до конца осознать, что держу в руках. Мог ли это быть еще один сбой? Но почему? Почему это, почему именно эти предметы?

Трясясь так сильно, что я едва могу справиться с собой, я лезу в карман комбинезона и достаю расческу Василиссы. Я держу эти два предмета рядом. Их не должно быть на этом корабле. Их нет на этом корабле.

Неужели?

— Дориан, — зову я; имя застревает в горле, слабо и испуганно. — Дориан.

Он мой якорь, почему бы мне не позвать его? Он делал всё, чтобы успокоить меня. Всё слишком громко и слишком тихо, и сейчас он — всё, что у меня есть.

Медленно я поднимаюсь с кровати, охваченная ужасным и всепоглощающим чувством, что Махди был здесь. В этой самой комнате. Он был здесь, спал здесь, жевал этот карандаш здесь.

Но он не мог. Махди мертв.

Мой подбородок дрожит, и мои пальцы дрожат, и всё трясется, и мне холодно, и я потерялась на этом корабле, и далекий гул внутри меня, везде, ласкает меня, трется о мои органы, а Махди был в этой комнате.

Крик или рыдание начинает прокладывать себе путь вверх по горлу. Я не хочу выпускать это наружу; я боюсь, что если я это сделаю, что-то услышит меня и заставит замолчать нежными руками, и я буду потеряна навсегда.

Дверь со щелчком открывается.