Глава 10

Сломанная антенна связи дожидается меня в грузовом отсеке. Она покоится на полу, будучи слишком большой для верстака слева от двери, а её различные детали торчат под странными углами, словно металлический панцирь мертвого насекомого. Перед ней разложены инструменты — аккуратный ряд приспособлений, как раз тех, что мне нужны.

На мгновение меня охватывает надежда. Проблеск радости: перспектива починки, возвращения домой. Восстановление Пионера. Заправка его топливом. А затем…

А затем?

Мой проблеск надежды вздрагивает, меркнет, а затем и вовсе исчезает. И что потом? Просто вернуться на Землю, где все, кого я когда-то знала, уже давно мертвы? Что тогда? Я напишу отчет о Дориане, скажу спасибо за всё и продолжу миссию? Я — женщина с кораблем и мертвым экипажем. С призраками, цепляющимися за мои пятки и ставящими подножки. С розовой расческой в кармане, которой не должно существовать. С инопланетянином, шепчущим мне на ухо. Шепотом, который, как я боюсь, никогда меня не отпустит, как бы далеко я ни сбежала.

— Надеюсь, это то, что тебе нужно, — произносит Дориан; он стоит близко, прямо у меня за спиной. Его глубокий голос пронизывает все мое существо.

С трудом сдерживая дрожь, я вспоминаю его истинный голос, то, как он проникал в мой мозг, и сглатываю, чтобы сдержать подступающую желчь. Но я не отстраняюсь. Я на крючке, как рыба на леске. Я поворачиваю голову, вскидывая подбородок; он так близко, слишком близко.

— Спасибо, — выдавливаю я и тащусь к антенне связи. Сажусь перед ней на корточки, проводя пальцем по зазубренному краю в месте повреждения. Что бы это ни сделало — пришелец или нечто похуже, — оно живет на краю моего сознания. Оно находится в дальних углах грузового отсека. Оно прямо за моей спиной — тянется ко мне своими длинными пальцами и смотрит темными глазами.

— Тебе нужна помощь? — спрашивает Дориан, присаживаясь рядом. Его голос теплый, но этому противоречит непрекращающийся гул в моем черепе, необъятность космоса и мой постоянный ужас перед этим кораблем.

— Нет, — отвечаю я машинально, но не могу остановить прилив крови к лицу и пульсацию между ног. Я в его власти, и я ненавижу это. Я думаю о его глазах, о том, как он иногда замирает и смотрит не мигая, словно хищник в джунглях. Я избегаю его взгляда. — Спасибо. Думаю, пока я справлюсь сама.

Он оставляет меня работать одну. Я с головой погружаюсь в рутину, в концентрацию. Сначала я вырезаю и формую лист металла, чтобы заменить недостающий. Дориан предоставил верстак, пилы и сварочное оборудование. Я наслаждаюсь искрами и скрежетом, разрезая сталь миллиметр за миллиметром, проявляя размеренный контроль над этой единственной вещью. Это единственное, что принадлежит мне, что не может быть искажено или изменено. Антенна — это антенна, а сталь — это сталь.

Так и должно быть.

Закончив работать пилой, я ее выключаю. Громкая тишина бьет по ушам. Искры были такими яркими, пила такой громкой, а теперь грузовой отсек залит мраком. Перед глазами мелькают желто-белые вспышки, и я оборачиваюсь; сердце бешено колотится, словно из углов комнаты может выскочить нечто, воплощенная вселенная, тянущаяся ко мне, чтобы утащить меня всё дальше и дальше.

Я моргаю и трясу головой, чтобы прояснить зрение. Но это вызывает противоположный эффект. Тени начинают сгущаться и краснеть, как густой багровый дым. Звон, гул в ушах усиливается. Он сливается воедино и становится глубже, превращаясь в звучную песню, вибрирующую извне, проникающую в кости, заполняющую уши, нос и рот, пока я сама не становлюсь этим звуком, пульсирующим комком мышц, крови и костей, готовым вот-вот взорваться.

Я наваливаюсь на верстак, опираясь локтями о его твердую поверхность, и прижимаюсь лбом к столешнице, крепко зажмурив глаза. Делаю глубокий вдох, задерживаю его, долгий выдох. Это шок. Это травма. Это мое тело бунтует против когнитивного диссонанса этого корабля, этого места.

За спиной на металлическом полу раздаются шаги. Это ночь идет за мной. Это бесконечная тьма, готовая поглотить меня. Это призрак Василиссы.

На спину ложится теплая рука — между лопатками. Я резко выпрямляюсь; из легких вырывается прерывистый вздох.

Ониксовые глаза встречаются с моими. Дориан.

— У тебя паника, — констатирует он будничным тоном. — Из-за чего?

Я смотрю поверх его плеча, мимо него, в темные края грузового отсека, ожидая увидеть там живые формы или бесформенные конечности, тянущиеся ко мне. Но там ничего нет. Тени — это просто тени.

Он берет мою голову в свои руки, заставляя смотреть на него. На этот раз я не могу отвести взгляд. Он кажется таким ужасающе человечным до того момента, пока наши взгляды не встречаются. Пока его глаза не вонзаются в меня, открывая самую чужеродную часть его сущности — эти два омута гладкой нефти. Его большие пальцы надавливают на мышцы под моими ушами. Его пальцы зарываются в мои волосы у основания черепа.

— Ами, — говорит он; его голос сам по себе похож на глубокий, низкий гул, словно он пытается нейтрализовать тот звук, что преследует меня. — Что бы тебе ни казалось, что тебя напугало — это нереально. Ты понимаешь?

Я киваю.

— Ты понимаешь?

Я втягиваю губы, покусывая их, в груди пылает огонь. Дориан удерживает меня своим взглядом, и я — его добровольная жертва. Наклоняя голову в его руки, как кошка, ластящаяся к нежной ладони, я позволяю глазам закрыться. Везде, где он прикасается ко мне, я горю, мое дыхание замедляется, и я в безопасности.

— Да, — выдыхаю я наконец. — Я понимаю.

Он наклоняется вперед. Я чувствую его дыхание у своего уха, и он нежно целует меня в висок. Его движения нерешительны. Ищущие. Испытующие. Я загнана в угол, и любое резкое действие может спровоцировать новую паническую атаку. Но этот поцелуй, такой нежный и невинный, обрушивается на меня, как шторм. Каждый синапс в моем мозгу вспыхивает, каждая мышца в теле расслабляется, и всё, что я чувствую, — это спокойствие и безопасность, безопасность, безопасность. Я никогда в жизни не боялась. Разве могла я? В этой вселенной нет ничего, что могло бы причинить мне вред.

— Вот так, — говорит он, слегка отстраняясь, но его губы задевают мою щеку, когда он произносит эти слова. — Я держу тебя. Я уберегу тебя. Бояться нечего. Отпусти всё.

Гул корабля резонирует внутри меня и снаружи, и на этот раз это как бальзам. Я пью его, как сладкое сиропное вино, и он поглощает меня.

Я просыпаюсь в своей комнате, укрытая в постели. Я голая, если не считать нижнего белья. Свет выключен, и на мгновение я не вижу ничего, кроме светящегося экрана, полоски огней во мраке, звезд и небесных тел, сияющих за целые эпохи отсюда. Мой взгляд мечется к дальнему углу комнаты, но за мной никто не наблюдает: никаких светящихся глаз, никакого силуэта в форме Дориана, цепляющегося за края моего зрения. И тогда я понимаю, что мне не страшно. Я проснулась не от испуга, а с довольным вздохом.

Я в безопасности. Дориан защитит меня.

Мне приходит в голову, что я не помню, как здесь оказалась. Я не помню, как покидала грузовой отсек, как возвращалась в свою комнату или ложилась в кровать. Последнее, что я помню, — это Дориан, прижимающий меня к груди, его губы на моей коже.

И непрекращающийся гул.

Я должна встать с постели и записать это. У меня должны быть записи каждого взаимодействия, каждого странного происшествия. Но я слишком устала, слишком расслаблена. Это не имеет значения. Я сделаю это, когда проснусь. Я в полной безопасности.

Я снова на Пионере. Здесь всё ярко освещено, стерильно и правильно. Бросив взгляд в иллюминатор шлюза, я вижу звезды, проносящиеся мимо нас, как светлячки. Я спускаюсь по лестнице в медотсек; мои шаги звучат приглушенно, в ушах звенит.

Всё вокруг белое, яркое и такое безупречно чистое, и чем ниже я спускаюсь по лестнице, тем ярче становится свет, пока у меня не начинает щипать в глазах.

Наконец, я спрыгиваю в медотсек, минуя последние несколько ступенек лестницы, и почти бесшумно приземляюсь на пол. Мне тяжело идти; ноги поднимаются медленно, они невероятно тяжелые, словно залиты бетоном. Но мне нужно добраться до стазис-капсул. Я всё еще могу их спасти. Я могу спасти Махди, его кривую улыбку. Могу спасти Лили, ее заразительный смех. Могу спасти Василиссу, которая могла бы стать моим другом, будь у нас больше времени.

Мне просто нужно добраться до них.

Но путь от лестницы через эту крошечную комнату кажется бесконечным. Я словно бреду сквозь густую грязь; из глаз текут слезы от яркого, ослепляющего света.

Когда я наконец добираюсь до капсулы Василиссы, я тяжело дышу. Настолько тяжело, что звук заполняет уши, пока в черепе не начинает реветь.

Я нажимаю кнопку, чтобы открыть её стазис-капсулу, и крышка отъезжает назад, освобождая ее; ее изможденное лицо предстает с ужасающей четкостью. Затем я подхожу к Лили, потом к Махди. Одна за другой их капсулы открываются.

Я здесь, чтобы спасти вас.

Я стою среди них, и в моей голове ревет и звенит бесконечный звук, сдавливая мой мозг.

Всё, что мне нужно сделать, это вскрыть вас.

Я замечаю, что держу расческу Василиссы. Она розовее, чем я помню, а зубья длиннее и острее. Они изгибаются ко мне, извиваясь, как щупальца.

Внезапно, с тошнотворным рывком, Василисса садится. Ее тело напряжено, глаза широко открыты, и в них нет белков, зрачков или радужки. Только черные, черные, ужасные глаза, которые удерживают меня на месте. Я не могу ни двигаться, ни говорить, ни думать. Кроваво-красные завихрения образуются в ее взгляде, подобно облакам крови в темных водах, и она открывает рот в безрадостной ухмылке. Ее губы лопаются, и кожа с ее лица начинает сползать. Потому что она мертва. Она мертва уже несколько лет. Лет. А я открыла капсулу, и теперь она разлагается, превращаясь в скелет на моих глазах; ее кожа и мышцы отваливаются ужасными кусками, соскальзывая на кровать, где она сидит, уставившись на меня своими ужасными черными, и красными, и сияющими глазами.

— Это моя расческа, — говорит она, протягивая к ней руку. Ее рука лишилась плоти, теперь это лишь набор скрепленных между собой костей.

Меня трясет так сильно, что я едва могу удержать эту штуку. Она мне не нужна.

— Забирай, — выдавливаю я и бросаю расческу в нее.

— Забирай! — кричу я, когда пластиковые зубья вонзаются в один из ее лишенных век глаз.

Забирай!

Я резко просыпаюсь: задушенные крики пенятся в основании горла, я бьюсь, одеяла запутались в ногах. Я лежу в темноте, наполовину всхлипывая; мое дыхание — скрежещущий хрип. Это был сон. Я сильно зажмуриваюсь, вдавливая костяшки пальцев в глазницы. Это был сон. Я снова открываю глаза, наполовину ослепленная мерцанием вспышек. Сев, взмокшая от пота и дрожащая, я вижу, как вспыхивает свет, и я моргаю, мой взгляд сразу же устремляется по углам комнаты.

Там ничего нет.

— Это был сон, — настаиваю я, но не знаю, кого пытаюсь убедить.