Глава 8

Чем больше времени я провожу в грузовом отсеке, чья огромная пасть открыта в бесконечный космос, тем громче звучат мои мысли. Тем громче становится этот далекий гул. Он непрерывный. Это должен быть двигатель корабля, что бы там ни говорил Дориан. Или какой-то источник питания, возможно, даже поток электричества по синтетической инфраструктуре корабля, его металлическим и резиновым венам, медным нитям, его искусственному корпусу. Дориан к этому времени уже должен был бы привыкнуть. Вот почему он его не слышит.

Обеспокоенная этим звуком, со стиснутыми челюстями и ссутулившимися плечами, я достигаю предела. Не знаю, сколько времени прошло, но кажется, что я ждала часами. И я понимаю, что не хочу заниматься этим сейчас; я не хочу занимать руки и пытаться забыть.

Я снова хочу поговорить с Дорианом. Хочу снова смеяться, чувствовать его тепло. Он мой единственный якорь в этом месте, единственное, что удерживает меня на плаву.

— Дориан, — зову я почти шепотом в гулком помещении. Я боюсь, что если буду говорить слишком громко, то космос сразу за грузовым отсеком услышит меня, засосет сквозь силовое поле и переварит целиком.

Мою шею обдувает поток воздуха, и Дориан оказывается здесь.

Вспыхнув, я резко оборачиваюсь к нему.

— Ты — ты напугал меня, — срываюсь я, не в силах скрыть страх в голосе. Сердце бешено колотится.

Его лицо вытягивается, идеальная, свободная черная волна падает на один глаз, когда он почтительно опускает подбородок.

— Мне жаль.

Я пытаюсь замедлить дыхание.

— Ты не хотел. Все в порядке. Просто… перестань так подкрадываться ко мне.

— Ты звала меня.

— Знаю, — говорю я, злясь на себя за свою реакцию. Я открываю рот, чтобы объяснить, что мне стало страшно, что этот грузовой отсек наполняется ужасом, когда его нет рядом, но не делаю этого. Вместо этого я говорю: — Я передумала. Я не хочу чинить свой корабль прямо сейчас. Я подумала, может, мы могли бы… поесть вместе? Если ты вообще ешь, я имею в виду. Все, что я ела с момента пробуждения от стазиса, — это питательные батончики.

— Всё, что захочешь.

Он сверлит взглядом нежную плоть моей губы, там, где оставили след мои зубы, и стоит неподвижно, как горгулья. Я отстраняюсь, совсем чуть-чуть. Его взгляд вскидывается к моему.

— Просто скажи мне, что тебе нужно.

Гул корабля пульсирует в моем черепе, как эхо от перебирания гитарной струны.

Я вижу вещи, которых там нет. Ничто здесь не реально.

— Я не знаю, что мне нужно, Дориан.

Он берет меня за руку, не дожидаясь разрешения. Я помню, как он обнимал меня раньше, позволяя мне плакать на нем, разбиваться о него, как волна. Я чувствовала это раньше, во сне. Когда страх смешивается с предвкушением, и хотя деревья могут гнуться на великолепном ветру, а облака — мчаться по лазурному небу, за всем этим таится тьма. Кошмар на задворках сознания, его когти изгибаются вокруг дверного косяка.

Я обнимала мужчин вот так раньше, а затем убегала. И оставалась тоже. Но были ли это разные мужчины, или это всегда был Дориан?

— Пойдем со мной, — произносит он, и я снова плетусь за ним, как кукла на ниточке.

К тому времени, как мы достигаем пункта назначения, я больше не цепенею от страха. И гул стих. Я чувствую себя так, словно проснулась ото сна или долгой диссоциации. Лили бы знала. Она бы смогла объяснить мне, почему мозг отключается и перенаправляет нас в другое место, когда реальность становится невыносимой.

Реакция на травму, Мими, — представляю я, как она говорит; ее лицо мягкое и залитое солнцем. Такой, какой я предпочитаю ее помнить — не серой и безжизненной, пустой оболочкой.

Дориан провожает меня в комнату; его рука вытянута, как у дворецкого в пятизвездочном отеле. Я вхожу, позволяя чувствам впитать происходящее.

Это не похоже ни на одну комнату, которую я когда-либо видела. Это старинный викторианский бальный зал, а за его высокими окнами проплывают звезды и туманности. С люстрой что-то не так; она отливает красным и, кажется, висит в воздухе. Пол кажется неровным, хотя и выглядит как мраморный. В центре комнаты стоит величественный стол, накрытый на двоих и уставленный едой. Фрукты и овощи, буханки хлеба, дымящиеся супницы и изысканные пирожные с глазурью украшают его поверхность. Это королевский пир. Я бы и начать не смогла.

— Где мы? — спрашиваю я, потому что это единственный разумный вопрос.

— Столовая, — отвечает Дориан. — Я спроектировал ее для тебя.

Я поворачиваюсь к нему, а он выглядит таким мучительно полным надежд, почти нетерпеливым.

— Ох.

Его лицо вытягивается.

— Тебе не нравится.

— Нет, она… — запинаюсь я. — Она прекрасна. Я просто удивлена. Я никогда не ела в такой комнате.

Он хмурится.

— Понятно.

Я не знаю, с чего начать объяснять древнюю архитектуру: как земные 1800-е годы случились за много-много столетий до моего рождения, как на планете не осталось места даже для дома такого размера, не говоря уже об одной столовой. Поэтому я не объясняю.

— Это очень красиво, — исправляюсь я. — В смысле, я всегда хотела побывать в таком месте. В старинных домах, знаешь ли. Очень старых вещах, которые больше не существуют, кроме как в учебниках истории.

— Ты скучаешь по Земле, — произносит он и делает шаг ко мне. — Я могу сделать для тебя другие комнаты, Ами. Другие места. Показать тебе вещи, которые ты никогда не видела раньше.

Его глаза — водовороты всего, чего я хочу. Я позволяю ему обнять меня за плечи, позволяю проводить к столу. Он отодвигает для меня стул, и я сажусь. Позволить ему делать эти вещи — так просто. Позволить ему направлять меня. Я измотана; мое эмоциональное состояние висит на волоске. Я не хочу брать инициативу на себя. Я хочу расслабиться.

Он садится напротив, и мы ужинаем.

Не знаю, чего я ожидала — что он будет просто смотреть, как я ем, не в силах употреблять человеческую еду, словно какой-то вампир, потягивающий кубок с вином, ожидая, пока его очередная жертва не опьянеет и не станет покладистой. Но он присоединяется ко мне, деликатно пережевывая пищу и бросая на меня кривые улыбки между глотками красного вина. Словно это обычная трапеза. Словно я не потрясена до глубины души и никогда уже не оправлюсь.

— Как ты выглядишь на самом деле? — спрашиваю я, где-то на середине списка подобных вопросов: как называется твой вид (Ты не поймешь это слово, оно хуже моего имени), где находится твоя родная планета (В миллиардах световых лет отсюда), похожа ли она на Землю (Нет), как ты можешь есть эту еду (Кладу ее в рот и жую), что ты ешь обычно (Ничего из того, что ты назвала бы едой), слушаешь ли ты музыку (Если вибрации вселенной считаются за музыку, то да). — В смысле, по-настоящему.

Он откидывается на спинку стула, теребя шейный платок. По мере того, как он ослабевает, мой взгляд падает на его шею, на его пульс. Улыбка кривит один уголок его рта.

— Думай об этом так. Ты смотришь на меня прямо сейчас. И то, что ты видишь, — это то, как я выгляжу.

— Но ты не человек, — настаиваю я.

— Нет, — соглашается он. — Но это тот образ, который я решил проецировать. Если ты прикоснешься ко мне, я буду ощущаться как человек. Ты же знаешь.

В животе порхают бабочки.

— Покажи мне свою истинную форму.

Я выпила немного лишнего вина, настолько много, что мне удобно не думать о том, что это вообще не настоящее вино. Я не думаю о том, как горит мое лицо, как каждый взгляд Дориана ощущается физическим прикосновением к дрожащей коже.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Пожалуйста?

— Тебе бы не понравилось.

— Ты этого не знаешь.

— Тебе и этот-то облик, кажется, не особо нравится.

— Это неправда. Просто он… слишком красивый. Меня обучали работе со всевозможными биологическими странностями, — я осекаюсь. — Не то, чтобы ты странность. Но тело, которое ты выбрал, это… слишком.

Он подается вперед, положив подбородок на скрещенные руки, локти на столе.

— Чем же?

Жар заливает мое лицо. Я сама загнала себя в этот угол. Делаю еще один большой глоток вина.

— Ты, ну, я не уверена, будет ли это иметь смысл, но ты в моем вкусе.

Я избегаю его взгляда, мучительно краснея. Сама не знаю, зачем это сказала. Зачем флиртую в ответ.

— Я прочитал твой приветственный пакет, — медленно говорит он; в его тоне звучит нерастраченный смех. — Я знаю, что значит во вкусе.

— Ох? — я смотрю на край своего бокала с вином, водя дрожащим пальцем по хрусталю, пока он не издает слабый звук. — Что ж, имея в своем распоряжении миллионы вариантов, ты выбрал именно то тело и, как ни странно, именно ту одежду, которая… — я замолкаю; дыхание перехватывает.

Что я делаю? Всё это до безумия странно. Я нахожусь в викторианском бальном зале внутри огромного инопланетного корабля, пью вино с самим пришельцем.

— Именно то тело, которое… что? — спрашивает Дориан, но очевидно, что он прекрасно знает что.

Именно то тело, которое заставляет меня хотеть потерять контроль.

Но он знал это, не так ли? Он подстроил себя под меня.

Я резко встаю, опрокидывая свой стул. Тот с грохотом падает на пол, и этот звук показушно звенит в тихой комнате.

— Спасибо за ужин, — слова вылетают сплошным потоком, сердце колотится о ребра.

Дориан пристально наблюдает за мной, но ничего не говорит.

— Извини, — добавляю я. — Я устала, и уже поздно. Или кажется, что поздно. Не знаю, который час… в общем, мне нужно поспать.

Он грациозно поднимается, не выказывая ни признаков разочарования или гнева, ни тех обычных острых, как бритва, углов, которые мужчина мог бы продемонстрировать после прерванного свидания. От ненастоящего вина в животе становится муторно. Это не свидание.

Я принимаю предложенную Дорианом руку, и он провожает меня обратно в мою комнату. Он устойчив и надежен, и на секунду я притворяюсь, что он такой же человек, как и я. Когда мы желаем друг другу спокойной ночи, он идеальный джентльмен, без единого блуждающего прикосновения или непристойного слова.

И когда дверь закрывается за мной, снова оставляя меня одну, я прижимаю руки к лицу, почти задыхаясь от своих липких ладоней. И все это время где-то в глубине корабля я чувствую его в самой своей сердцевине: этот далекий гул.