В начале 70-х годов XIX века компания парижских живописцев облюбовала кафе папаши Гебруа, что на Гранрю де Батиньоль, дом 11. Давнишние завсегдатаи были этим не особенно довольны. Тоже мне, художники! Голытьба! Правда, ведут себя довольно тихо. Иногда только распаляются, когда речь заходит об искусстве.

– Надо запечатлевать мгновение! – горячится один, Клод Моне. – Так, чтобы холст дышал!

– А тема должна быть сегодняшней, живой, не как у академиков: исторические сценки да зализанные пейзажики, – подхватывает другой.

– Верно, Огюст Ренуар! – вступает в разговор третий. – Хватит выписывать конские задницы да неправдоподобные горы жратвы! Да здравствует мелкий мазок! Это вам говорю я, Поль Сезанн!

А тут зашумят, замолотят языками и Альфред Сислей, и Камиль Писсарро, и Эдгар Дега – то-то гомон начнётся! И про то, что только их искусство – настоящее, и про то, что картин никто не покупает, и на выставки не берут, и натурщицам платить нечем. А ведь ничего, как-то парни обходятся.

Вот заметили однажды в кафе, что Эдмон Ренуар, брат Огюста, заделался вдруг настоящим жуиром. Вышагивает по тротуару, а как заметит дамочку, сразу к ней:

– Не знаете ли, который час? Ах, спасибо! А как мне пройти на Елисейские поля? О, у вас платочек упал… Простите, мне показалось!

Дама уйдёт – он к следующей. И всё опять повторяется. Ищет, что ли, лёгкого знакомства?

А папаша Гебруа, человек обстоятельный, обнаружил вот что: пока Эдмон расшаркивается, Огюст у окна с этюдником стоит, рисует. Пользуется бесплатными натурщицами.

А потом перестал Эдмон любезничать с красотками: незачем, у Огюста краски кончились – все, до последнего тюбика.

– Я вас с торговцем Жюльеном Танги познакомлю, – успокаивает друзей Сезанн, – у меня с ним такой договор: он мне даром краски даёт, а я ему – готовые картины. Очень удобно. Я так целый год продержался.

Очень эта идея понравилась Клоду Моне, решил он с папашей Гебруа договориться насчёт обедов за картины, да не тут-то было, хозяина кафе не проведёшь – что ему с картинками этими делать? Доставайте франки, господа, – будут вам обеды!

Кое-что всё-таки у них иногда покупали. И, когда деньги появлялись – ерундовые, даже говорить смешно, – сразу же на Гранрю де Батиньоль затевались разговоры о выставке, собственной, в складчину. Говорили, говорили – и договорились. Назначили срок. Стали каталог составлять.

– Монотонно и скучно! – вздыхает составитель Эдмон Ренуар. – Что это за названия? «Вход в деревню», «Выход из деревни», «Восход солнца на Гавре»… Моне, Клод, да придумай ты название другое! Тем более что на Гавр это совсем не похоже. Да и важно ли, что Гавр?

– Ладно, – смеётся Моне, – не похоже так не похоже. – Назови картину как угодно. Ну хоть так – «Впечатление».

Скоро выставка действительно открылась. И собрала довольно много публики. Шли больше как на скандальное происшествие, но всё-таки. Посетил выставку и известный пейзажист академического толка Жозеф Винсент. У «Балерины» Огюста Ренуара он остановился и вздохнул:

– Как жаль, что художник, обладающий известным пониманием цвета, совершенно не умеет рисовать!

Потом увидел «Капусту» Писсарро и воскликнул:

– Клянусь, никогда в жизни я больше не стану есть капусту!

У «Бульвара Капуцинок» Моне его чуть не хватил удар:

– Что это за бессмысленные мазки в нижней части полотна, словно её кто языком лизал? Это прохожие? Значит, и я так выгляжу, по мнению автора? Видит бог, я пошлю ему вызов!

Наконец, дело дошло до «Впечатления».

– Ах, впечатление? Я действительно под впечатлением. Обои в первой стадии обработки производят такое впечатление! Это не художники, а какие-то впечатлисты!

Слово было произнесено 24 апреля 1874 года. Произнесено по-французски. По-французски тогда же записано журналистом Луи Леруа, обозревателем газеты «Шаривари». По-французски «впечатление» – «импрессион».

Получается, что назови Клод Моне свою картину иначе, мы бы никогда не знали импрессионистов. Они бы именовались как-нибудь иначе.