В самом конце 1859 года в Петербург после почти десятилетнего отсутствия возвратился Фёдор Михайлович Достоевский. Его лицо, поросшее косматой бородой, редко озарялось улыбкой, чаще казалось задумчивым и печальным. Был он нелюдим, в обществе несколько даже неловок. Ещё бы! Четыре года каторги в Омском остроге и пять лет службы рядовым в Сибирском седьмом линейном батальоне отучили его от столичной жизни. Были годы эти платой за увлечение социалистическими идеями, за еженедельные – по пятницам – беседы с друзьями на чаепитиях у главы их кружка Михаила Васильевича Петрашевского и за… Да нет, других прегрешений вроде не было. Был мало кем замеченный перевод бальзаковской «Евгении Гранде», были роман «Бедные люди» и повесть «Двойник», заслужившие одобрение Николая Алексеевича Некрасова и Виссариона Григорьевича Белинского, не говоря уже о читательской публике. Были кое-какие кутежи… Но не потому же карал Достоевского тогдашний император Николай Павлович, до кутежей ему дела не было. А карал – ох как строго! Приговор был – расстрел. В декабре 1849 года возвели их, два десятка человек, на эшафот. Уже обошёл их священник с крестом, уже надели им на головы смертные балахоны, уже огласился Семёновский плац приказом: «Ружья – на изготовку!» Тут и появился фельдъегерь с рескриптом о помиловании: заменой расстрела каторгой и солдатчиной. И вот – почти десять лет: Томск, Омск, Семипалатинск…

За эти годы Фёдора Михайловича Достоевского в Петербурге не забыли. Литература кипела, воодушевлённая довольно мягким правлением Александра II. Выходили новые журналы, устраивались вечера прозы и поэзии. Участвовать в одном из них, происходившем в Пассаже, устроители пригласили вскоре после его возвращения и Фёдора Михайловича.

Пассаж был Достоевскому хорошо знаком. Его построили ещё в 1848 году, до суда и приговора над петрашевцами. Молодой писатель здесь нередко бывал, ведь в Пассаже, соединившем Невский проспект и Итальянскую улицу, располагались не только лавки торговцев, но и кондитерские, бильярдные, кафе, рестораны, а также анатомический музей, кабинет восковых фигур, механический театр – тогдашнее новшество. На галерее весь день играл оркестр. В концертном зале бельэтажа бывали музыкальные вечера. А вот теперь ещё – и вечера литературные.

На вечере, о котором идёт речь, должны были выступать: старый знакомец Достоевского Николай Алексеевич Некрасов, поэты Аполлон Александрович Майков, Яков Петрович Полонский, Тарас Григорьевич Шевченко, прозаик и драматург Алексей Феофилактович Писемский. Сам Фёдор Михайлович собирался прочесть отрывки из своей повести «Неточка Незванова».

Вечер шёл по накатанной колее, публика принимала писателей тепло и радостно. Но Достоевский, отвыкший от многолюдства и публичных выступлений, смешался, выйдя на сцену, сконфузился, быстро и невнятно пробормотал намеченные отрывки, нелепо как-то поклонился и скорым шагом ушёл за кулисы. Ему хлопали, но он на аплодисменты не вышел.

В актёрской комнате к Достоевскому подошёл Тарас Шевченко. Поглаживая усы, сказал с украинским выговором:

– Повесть ваша великолепна, Фёдор Михайлович. Напрасно вы, как бы это ловчее выразиться, стушевались.

Мрачное лицо Достоевского вспыхнуло от удовольствия.

– Это ничего, пустяки. А вот откуда вы, Тарас Григорьевич, словечко это знаете – «стушевались»?

Теперь в свою очередь смутился Шевченко:

– Что ж в этом слове такого? Все так говорят. Бог весть откуда оно пошло, я не знаю.

А Фёдор Михайлович знал.

В 1838 году шестнадцатилетний Достоевский был принят в Петербургское Главное инженерное училище. Оно находилось в Михайловском замке, бывшем дворце Павла I. В комнатах, ещё хранивших кровавую тайну цареубийства 1801 года, расположились теперь общие спальни воспитанников, учебные и чертёжные комнаты. В училище готовили военных инженеров. Общевойсковая подготовка, математика, физика, история архитектуры… Но главным предметом считалось черчение. Фёдор Достоевский рисовал планы, штриховал, тушевал, накладывал тени – делал незаметными переходы от линии к линии, от плоскости к плоскости. И так – изо дня в день. А ведь мечталось о другом – о литературе.

После окончания училища он был зачислен в чертёжную инженерного департамента. И опять – штриховка и тушевание. Только через год удалось выйти в отставку и целиком заняться писанием.

А потом в повести «Двойник» смущённому герою «пришло на мысль как-нибудь бочком, втихомолку улизнуть от греха, эдак взять – и стушеваться».

А много позже – после каторги и ссылки – Достоевский вспоминал: «В литературе нашей есть одно слово – “стушеваться”. Ввёл и употребил это слово в первый раз – я… Появилось оно 1-го января 1846 года. Помню, что выйдя из острога, я был удивлён, как часто мне стало встречаться слово “стушеваться”».

Удивило оно и порадовало Фёдора Михайловича и на том литературном вечере в Пассаже.

На общий поклон участников он вышел вместе со всеми.