В Греции совсем не то, что в Англии или у нас. В Греции тепло. Среднегодовая температура – плюс пятнадцать градусов. Ну и, конечно, всё цветёт, растёт, благоухает. В дубовых и буковых лесах носятся серны и косули. В долинах родится виноград, маслины, лимоны. А ещё в Греции родилась демократия. Она родилась от слов «демос» – «народ» и «кратос» – «власть». Демократия – это народовластие.

Родилась эта самая демократия в древнегреческих городах-государствах ещё в VI веке до нашей эры. Особенно процветала в Афинах, городе, расположенном в холмистой местности. На одном из холмов высился центр города, величественный Акрополь, а на другом, Пниксе, каждые десять дней заседало народное собрание. Оно обсуждало все важные вопросы, открытым голосованием избирало членов высшего суда, коллегию стратегов-военачальников, Совет пятисот – высший орган власти, – архонта-правителя. В 444 году до нашей эры народное собрание избрало архонтом Перикла. При нём начался (и закончился) золотой век демократии в Афинах.

Перикл был очень любим на родине и за её пределами. Его даже называли чаще не архонтом, а вождём народа. Небольшого роста, крепко скроенный, лысый, несмотря на сравнительную молодость, Перикл был прекрасным оратором. Последовательным демократом. Вождь народа, а не какой-нибудь демагог, потворствующий инстинктам малосознательных масс для достижения своих целей.

Даже в личной жизни Перикл отличался от предшественников. В его доме собирались учёные, писатели, художники: знаменитый скульптор Фидий, философ Аристотель, историк Геродот. Сам Перикл покровительствовал искусствам и наукам, а ещё больше этим славилась его прелестная и образованная жена Аспасия, не чуждавшаяся общественной жизни. В те времена это было удивительным – афинские женщины обычно замыкались в семье и ничем кроме неё не занимались.

– Наш государственный строй, – говорил Перикл, вождь народа, – не подражает чужим. Мы сами служим образцом для других. Этот строй называется демократией, потому что власть здесь принадлежит большинству граждан.

Так-то оно так, но граждан в Афинах было гораздо меньше, чем жителей. Аспасия потому и удивляла афинян, что женщины гражданами не были. В народное собрание входили только мужчины, достигшие двадцати лет. Но, конечно, не рабы.

Демократия в Афинах довольно мирно уживалась с рабством. Раба можно было купить, продать, поколотить, даже убить – демократические законы это преступлением не считали. Совместная жизнь раба и рабыни не признавалась семьёй, а родившиеся дети считались собственностью хозяина.

Рабов в городе-государстве было довольно много. Женщин – тоже. Так что в работе народного собрания участвовало никак не больше тридцати процентов населения. Не очень-то справедливо получалось. Но Перикла смущало другое. Многие граждане вовсе не посещали народное собрание. Одно дело – аристократы, им ничего не стоило потерять три дня в месяц на политическую жизнь. Другое дело – рыбаки, крестьяне, ремесленники. У одних – срочная работа в мастерской; у других – путина; у третьих – посевная. Вот они на Пникс и не ходили.

– Так не годится, – говорил Перикл, – а ещё хуже, что выборные государственные должности не оплачиваются. Мы, демократы, отменили имущественный ценз для занятия должностей. А что толку? Ведь если выбрать, скажем, жестянщика судьёй, то его семья с голоду умрёт!

Перикл был вождём народа, а не демагогом, который создаёт себе популярность обманом, лестью, ложными обещаниями. Была введена оплата выборных должностей.

И тут же возникла новая проблема. Для многих граждан с этих пор должность стала основой существования, лёгким заработком. Некоторым казалось, что заседать в коллегии стратегов и получать за это деньги куда приятней и почётней, чем пахать землю или выращивать маслины. Начались подкупы, сговоры, обман избирателей. Но Перикл и тут нашёл выход. На то он и был вождём народа, а не демагогом.

– Кто хочет заседать в Совете пятисот? – спрашивал теперь на народном собрании Перикл.

– Я! Я! Я! – отвечали ему из толпы.

– Вот и отлично! – радовался архонт. – Приступаем к жеребьёвке!

Претенденты на должность по очереди вынимали из большой вазы-амфоры камешки – белые и чёрные. Всё теперь решал случай. Никакого не могло произойти обмана, никаких махинаций. Достался белый камешек – быть тебе в совете. А на нет и суда нет. Впрочем, о суде Перикл тоже думал. Ведь он был не демагогом, а вождём народа!

На Пниксе любой гражданин мог предложить любой законопроект. А потом Совет пятисот эти предложения обсуждал и утверждал. Или нет. Но со временем Совет, избранный по жребию, стал плохо разбираться, какой закон лучше было бы принять, какой – отклонить. А предложения, часто противоречащие друг другу, всё поступали и поступали.

Как быть? Перикл принял решение. Теперь любой гражданин мог подать на любой законопроект в суд. Если в ходе разбирательства законопроект признавался вредным или негодным, гражданин, внесший его, подвергался наказанию. Если же жалоба признавалась неосновательной, наказывали жалобщика. Так что заниматься законотворчеством стало довольно опасно.

На Пниксе сделалось гораздо тише и спокойнее. Ещё бы! Придёт гражданину в голову какая-нибудь даже очень полезная мысль, а он всё равно молчит и думает:

«А вдруг как на суде признают её вредной? Оштрафуют. Лучше уж я рот на замок… А то и вообще подвергнут остракизму…»

Остракизм – тоже изобретение афинской демократии. Гражданин, потерявший доверие, представал по решению суда перед народным собранием. Каждому из присутствующих выдавался черепок, на котором надо было написать имя провинившегося, если считаешь его виновным. Назывался такой черепок – остракон. Когда при подсчёте голосов остраконов с написанным именем оказывалось большинство, гражданина подвергали остракизму. Это в наши дни остракизм – просто гонение, а тогда он означал десятилетнее изгнание из Афин. Подобное наказание считалось очень жестоким, потому что в Афинах жить было сравнительно неплохо. В других городах-государствах Древней Греции с провинившимися гражданами поступали ещё и не так.

Примерно в те же времена среди демократов Спарты славился Павсаний. А пришедшие к власти аристократы решили от него избавиться. Они объявили его шпионом враждебной Персии и приговорили к смертной казни. Конечно, Павсанию это не понравилось. С помощью друзей он убежал из-под стражи и укрылся в храме Зевса – главного греческого божества. В Древней Греции убийство в храме почиталось самым страшным грехом.

– Отсижусь тут, – думал Павсаний, – а там посмотрим, как дальше дело обернётся. Ведь не решатся же меня убить у алтаря!

Разумеется, не решились. А вот двери и окна храма замуровали, а крышу разобрали, чтобы следить за пленником – не дай бог умрёт! И когда от жажды и голода Павсаний потерял сознание, его, бездыханного, но живого, вынесли наружу. На пороге храма он и испустил дух.

– Обычаи не нарушены, убийства в храме не произошло, всё в порядке, не волнуйтесь! – говорили людям спартанские вожди. Вот уже демагоги так демагоги!

А Перикл демагогом не был. И своих соперников не убивал, но, пользуясь неизменным влиянием в народном собрании, подвергал их остракизму.

А к концу жизни чуть было не испытал его на себе.

Между стремящимися к первенству городами-государствами началась война, истощающая хозяйство. К тому же случилась эпидемия чумы. На Афины обрушился голод. Приятель Перикла историк Геродот описывал происходящее так: «Умирающие лежали один на другом, как трупы, или ползали по всем дорогам в поисках пропитания».

Но Перикл и тут нашёл выход. Он сказал:

– Отныне все граждане Афин будут получать из городской казны денежную поддержку. Кроме того, я обращусь за помощью к дружественному нам Египту и египтяне пришлют пшеницу. Она будет поделена поровну между всеми гражданами.

Так всё и произошло. Однако дела и тут не пошли лучше. Хотя граждан в Афинах было гораздо меньше, чем жителей, но всё-таки слишком много. На всех не хватало. И тогда Перикл принял решение, по которому гражданином считался лишь тот, у кого и отец и мать – афиняне. Раньше достаточно было отца.

Тут, конечно, началось такое!.. Суды не успевали разбирать иски о незаконнорожденности. Многие известные и славные люди теряли гражданство, если их матери были коринфянками, спартанками или уроженками Сиракуз. А таких оказалось немало. Сосед писал донос на соседа. Враги сводили застарелые счёты. Зато доля помощи на каждого гражданина увеличивалась. А остальные нищали и голодали. Понятно, что это вызывало недовольство.

Наконец, в 430 году до нашей эры сильно поредевшее народное собрание (ведь полноценных граждан осталось не так уж много) высказало Периклу своё недоверие, присудило его к денежному штрафу и не избрало больше архонтом. Только остракизму не подвергли, хотя близко было к тому. Ведь всё-таки он столько сделал для славы Афин! Столько лет был настоящим вождём народа! Истинным демагогом!

Да, да, для древних греков Перикл именно демагогом и был. Потому что по-гречески демагог – как раз вождь народа: «демос» – «народ», «агос» (как и в слове «педагог», помните, мы об этом уже говорили) – «вести»… Должно было пройти много веков, прежде чем время, насмотревшись на поступки народных вождей, придало слову уничижающее значение.

Словно заранее предвидя и объясняя этот новый смысл, другой посетитель периклова дома – философ Аристотель говорил: «Пока Перикл стоял во главе народа, государственные дела шли довольно хорошо. Вообще в прежнее время демагогами всегда были люди достойные».