На склоне зелёного холма близ густой дубравы собирались ратники. Кольцами позвякивали кольчуги, на узорчатых шлемах ярко вспыхивали солнечные лучи. Не на военный совет сходились богатыри, не к битве готовились – ждали песни. Задумчиво сидел старик-певец: длинные белоснежные волосы схвачены шёлковой лентой, густая борода стелется по груди, глаза прикрыты, думой овеяно высокое чело, лежат на коленях гусли. Всё новые и новые витязи подходят к холму, опускаются на зелёную траву:
– Баян петь будет! Сам Баян!
Славен был Баян в славянских княжествах. За великую радость почиталось услышать его дивные песни. А как пел он, знаем мы из «Слова о полку Игореве»:
То не десять соколов он, братья,
Выпускал на лебедей крикливых,
Он пускал свои персты по струнам,
И князьям неустрашимым русским
Струны сами славу рокотали…
Вот уж все собрались; вот уже нахмуренный лоб певца разгладило вдохновение; вот уже склонился Баян над гуслями. Сейчас заставит он их исполнять свою волю, совладает со струнами, приручит. Не каждому поддаются они, упрямые, но Баян гусли приручит! Быть песне!
…Прошли века. Песни стали другими. Самым распространённым в России инструментом сделалась гармоника, гармошка. На деревенских посиделках, на городских купеческих и мещанских свадьбах – повсюду звучала она. Что за праздник без гармониста!
Кто в гармонику играет,
тот и песенки поёт,
кто голубушку имеет,
тот и в гости к ней идёт!..
Москва – город большой, значит, и веселья в нём с избытком, значит, и гармонистов нужно много. Вроде лёгкая это работа и негрязная, да так только со стороны и на первый взгляд. Гармонист на чужом празднике – человек подневольный. Первым делом, как придёшь со своей гармошкой, стакан водки наливают – для куража. А не станешь пить – бросит хозяин целковый в полный стакан:
– Не выпьешь – не достанешь!
А потом за молодых как не пригубить? А за хозяев?
Иные не в силах были отказаться. А потом – то спьяну ссора начнётся, а то и драка. В весёлой компании чего не бывает!
Так и повелось, что стали считаться в Москве гармонисты народом самым хмельным и скандальным. Что ни праздник, то происшествие.
В 1910 году московский градоначальник фон Рейнбодт понял, что чаша его терпения переполнилась. Сам он музыку любил, играл по-любительски на фортепиано и виолончели. Михаила Ивановича Глинку и Михаила Клеофаса Огиньского почитал особенно. Конечно, народу милей гармошка, но безобразий терпеть нельзя. Полистаешь полицейские отчёты – ахнешь: «Гармонист Фёдор Криницын затеял драку»; «Андрей Орлов, гармонист, замёрз пьяный на Ордынке»… Тоже, между прочим, гармонист. Гармонист, гармонист, опять гармонист… Нет уж, это буйство переходит все границы!
Фон Рейнбодт отдал приказ: гармонистов из Москвы выселить в сорок восемь часов! И пьющих, и трезвенников, и скандалистов, и тихонь! Всех! Тогда наконец наступят порядок и спокойствие.
Любители русской песни всполошились. Можно ли этак, в самом деле? Иные виолончелисты тоже буйными бывают, так что ж, за это всех до одного – вон? К фон Рейнбодту отправилась делегация. Но градоначальник был непреклонен:
– Это не музыканты, а бандиты. И сыграть-то на гармонике ничего толкового нельзя. Два прихлопа, три притопа – вот и вся музыка. Всего две тональности. Никаких обертонов. Я, господа, изучил вопрос досконально.
И всё-таки ходатаям – а среди них были известные музыканты – удалось градоначальника уговорить: он согласился принять Якова Фёдоровича Орланского-Титаренко, которого рекомендовали ему как гармониста замечательного, обладающего истинным даром.
Яков Фёдорович был сыном петербургского сапожника. В гармошку влюбился с детства. Сначала играл по слуху, потом самоучкой постиг нотную грамоту. Его стали приглашать на концерты, часто очень серьёзные. Только недавно переехал он в Москву, и вот теперь предстояло ему самое важное выступление: Яков Фёдорович должен был защитить гармонь!
– Прошу, прошу, – встретил гармониста и сопровождавших его друзей фон Рейнбодт, – весьма наслышан. Не желаете ли бокал шампанского для начала? – добавил он с иронией.
Орланский-Титаренко отказался. К вину он испытывал отвращение. Молча вынув из футляра инструмент с необычным для гармоники расположением кнопок и чёрных полированных клавиш-квадратиков, гармонист заиграл. Сначала – полонез Огиньского. За ним – «Дорожную песню» Глинки.
Потрясённый градоначальник воскликнул:
– Этого быть не может! Огиньский! Глинка! Во всех тональностях! С обертонами! Да у вас, милейший, не гармоника, а чудо какое-то!
– Это не чудо, а именно, как вы изволили выразиться, гармоника. Но – усовершенствованная. Мы её сделали со Стерлиговым Петром Егоровичем, знатным мастером, ещё три года назад, в одна тысяча девятьсот седьмом.
– И как же вы своё произведение назвали?
– Назвали мы сию гармонику баяном в честь легендарного древнерусского певца.
– Потрясающе, господа! – не мог успокоиться градоначальник. – Баян! Удивительно! Прошу в кабинет.
В кабинете он спросил у Якова Фёдоровича, сможет ли его баян осилить Фредерика Шопена. Получив ответ утвердительный, сел за фортепиано, и зазвучал небывалый дуэт: «Прелюд» Шопена в исполнении петербургского мещанина Орланского-Титаренко и московского градоначальника фон Рейнбодта. Под конец музыку заглушили общие аплодисменты.
Гармонистов из Москвы не выслали.
А баян скоро стал популярней всех других музыкальных инструментов.