25 — 26 октября 1859 года

А не простое дело — придумывать планировку многоквартирного дома. Тут ведь много чего надо учесть. Не только количество комнат, их размещение и площадь, но и такие важные и незаметные глазу вещи, как водоснабжение, обогрев, освещение, да банальная канализация!

Начать я решил с… людей. Сколько по моим прикидкам должно жить крестьян в одной квартире? Семьи сейчас не маленькие, даже у помещиков обычно не меньше трех детей в семье у одной пары появляется, а у крестьян и четверо считается малым количеством. Причин несколько, но я вижу две главных — высокая смертность, особенно среди новорожденных. С медициной пока все не так хорошо, как в будущем, и детская смертность особенно у крестьян может достигать и пятидесяти процентов. Неудивительно, что они стараются «нарожать побольше». Если через год или два один из детей умрет, то хоть кто-то останется, на кого в старости можно положиться. Вторая причина — у крестьян банально нет иных развлечений и способов получить удовольствие. Ну и контрацептивы — больше привилегия для богатых, чем расходник, который можно за копейки купить в аптеке.

А еще крестьяне живут не просто «родители плюс дети» в одном доме, а еще и старики, и братья со своими семьями, а у тех тоже дети… Короче, на крестьянском подворье не меньше дюжины человек набирается и это еще минимум. Однако у меня планируются квартиры, которые разделят большие семьи. Одна семья — одна квартира. То есть — родители плюс дети. «За бортом» в каком-то смысле остаются старики. Вот если у них трое детей выросло, и своими семьями обзавелись, то с кем они останутся жить? На подворье все понятно, а в квартирах? У старшего ребенка? Так что у старшего, что у среднего, что у младшего — примерно одинаковые квартиры будут.

— Или я сейчас слишком заморачиваюсь? — задал я сам себе вопрос. — Может, сделать как в будущем — квартиры разной вместимости? Так и проще и понятнее. Вон, в городах о рабочих вообще не думают, бараки им строят, а я — сразу квартиры решил.

С другой стороны, именно такое пренебрежительное отношение к рабочим в будущем и аукнется купцам и дворянам. Потому правильно я хочу сразу у истоков, хотя бы в своих землях, это будущее недовольство купировать.

В итоге я все же сделал разделение квартир по размеру. Большая четырех комнатная с кухней и клозетом — для семьи, где есть старики (одна комната), старший сын с женой (вторая комната) и от четырех до шести детей (оставшиеся комнаты — для мальчишек и девчонок). И размер у комнат в среднем по десять квадратных метров. По меркам будущего — ужасно тесно для такого количества народа, а по нынешним временам — чуть ли не хоромы для крепостных хочу построить.

После четырех комнатной идет трех комнатная — все то же самое, только семья предполагается без стариков. Дальше — двухкомнатная, это для молодых пар, только обвенчавшихся и детей не заведших. Вторая комната им «на вырост» дается, чтобы было где детскую на первое время сделать, а потом уже пускай муж крутится — квалификацию повышает, чтобы его в более просторную квартиру переселили. И да, все квартиры будут поначалу мне принадлежать. Потом посмотрим, может и дам возможность крестьянам их выкупить. И арендную плату за жилье они мне будут платить. Надо ее рассчитать так, чтобы затраты на постройку домов окупились лет за пятнадцать. А как окупятся, то можно будет даже сделать «широкий жест» — подарить рабочим квартиру за исправную службу. Лицемерно? Ведь по факту они за эту квартиру уже мне все выплатят. Возможно. Вот только даже в этом случае я реально буду считаться местным благодетелем, потому что никто так не делает и даже не мыслит в эту сторону. Это если про помещиков говорить.

— Господин, — оторвала меня от работы Евдокия, — к вам приказчик Михей пришел.

— Зови, — сказал я ей, а сам потянулся. Хорош пока фантазировать, пора и покушать.

Передав Михею деньги для покупки дров, я пошел на кухню — узнать, когда будет обед. Заодно надо Прасковью озадачить изготовлением красителей и последующей выпаркой концентрата.

— Так выкипит же все просто, — ответила мне девчонка, когда я ей дал задание. — По стенкам лишь немного останется, но остальное улетит.

— А ты марлей или тканью тонкой сверху накрой, чтобы на ней краситель задерживался, а воздух уходил. А лучше, — пришла мне в голову идея, — не давай раствору красителя кипеть. Пусть он будет горячим, чтобы по чуть-чуть испарялся, но нам скорость на данный момент не важна. И вот ты сказала — на стенках остается чуть-чуть. Так может это как раз то, что нам нужно? И этого «чуть» хватит при разбавлении водой, чтобы снова тот же раствор обратно получить?

— Буду пробовать, барин, — прошептала озадаченно Прасковья.

— Если получится, будем краски пищевые в еду делать. Специальный цех для того построим. Станешь там главной, — решил я дополнительно замотивировать девчонку.

Но она такой ответственности лишь больше испугалась и замотала головой.

— Не надо меня главной, барин, я же малая еще. Кто ж меня слушаться станет?

— Я прикажу, и станут. Но если не хочешь, то просто за удачный результат тебе заплачу отдельно. Потому — старайся на совесть.

Ну вот, теперь лишь обеда дождаться, а потом можно и сходить пострелять. Как раз Корней мишени все поставит.

* * *

Дом Михайловых

Арина была вся на нервах. Сегодня должен прийти священник, чтобы отговорить ее от расторжения брака. Вообще развод находился в ведении церкви. И документы о разводе подавались в духовную консисторию, которая находилась аж в столице их губернии — Саратове. Все бумаги отец Арины собрал почти сразу, как Арина с ее мамой твердо сообщили мужчине, что развод — дело решенное. И вот — наступал первый этап процесса, увещевание. Священник, который должен был прийти, сам служит не в Саратове, а у них в Царицыне, это Арина успела узнать от отца. Но от того было не легче.

— Иерей Симеон прибыл, госпожа, — сообщил девушке лакей, вырывая тут из тягостных дум. — Вместе с Николаем Васильевичем, — добавил он уже более тихим голосом.

«Ну да, куда же увещевание, да лишь одного супруга?» мысленно скривилась Арина. Но делать нечего, надо идти.

Священник вместе с мужем Арины уже сидели в гостевом зале и ждали лишь ее. Оба мужчины встали, стоило Арине зайти. Поприветствовав иерея и кинув мимолетный взгляд на мужа, Арина уселась в кресло. Это не укрылось от священника, но пока что он не торопился просить их помириться. Вместо этого Симеон спросил о причинах, что подтолкнули супругов разрушить свою семью.

— Она мне не верна, — тут же коротко высказался Перов и замолчал.

Иерей выжидательно посмотрел на Арину, пока не вставляя ни слова.

— Я не изменяла тебе ни разу! — вспыхнула девушка.

— Ты позировала обнаженной перед другим! Целовала его! — не остался в долгу Николай. — Более того — хотела стать его любовницей! Скажешь, не было такого⁈

— Но и измены не было, — отрезала Арина. — Позировала? Да. Но ты не был против этого! Я не делала этого тайком, держа тебя в неведении. Целовала? То случайность! Роман Сергеевич помогал мне слезть с лошади, и я упала на него. От удара наши губы и соприкоснулись, — Арина говорила уверенно, так как этот разговор уже был просчитан ее отцом и тот подсказал, как правильно себя вести и в какой форме все подать, чтобы выйти из дела без ущерба для ее репутации. — Пыталась стать любовницей? Вздор!

— Но ты преследовала этого художника! Отсылала ему записки. Поздно вечером ждала его в карете около его дома!

— Мы взяли с него лишь честное слово, что он никому не расскажет о том, какого вида картину он рисовал. Сначала меня это успокоило, но потом обуял страх — а вдруг он нарушит слово? Ведь такое часто бывает, особенно в деликатных делах. Я хотела уговорить его дать мне письменное подтверждение. Но не делать же это у всех на виду? Я — замужняя женщина, и мало ли какие могли пойти слухи…

— Не ври! — процедил Николай. — А то я не помню, чем закончился тот твой поход к нему. Просто так что ли холопы твоего отца тебя караулили?

— Ты же знаешь, что папа беспокоится за меня. Его слуги за мной следили и до того случая. И они тоже все превратно поняли, за что господь и наказал моего кучера, лишив того жизни.

Перепалка супругов накалялась, и иерей Симеон поспешил вмешаться.

— Прошу вас успокоиться, — мягким, но твердым голосом перебил он чету Перовых. — Позвольте, я разложу то, что услышал от вас, а вы или подтвердите, что я правильно вас понял, или опровергнете. Хорошо?

Нехотя Николай Васильевич кивнул. Арина сделала то же самое, но уже более угрюмо.

— Раздор ваш начался с написания некой картины, правильно? — получив два кивка, священник продолжил. — Вы, Арина Борисовна, согласились позировать перед чужим мужчиной обнаженной, словно Ева. Вы, Николай Васильевич, ей в том не отказали. Так? — снова как два болванчика кивнула Перовы. — И вы оба тогда совершили страшную ошибку. Арина, твое тело после таинства брака принадлежит лишь мужу твоему и Господу, и никому более. Николай, ты должен был остановить супругу и объяснить ей это, а не потакать ее желанию. Вы оба грешны в том. За это на вас обоих я наложу епитимью, — супруги недовольно скривились, но возражать не стали. Идти против официальных церковных судей — себе дороже выйдет. — Далее вы, Николай Васильевич, утверждаете, что ваша супруга вам изменила. Но самого факта измены вы не видели?

— Разве поцелуй — это не измена? Бегать за другим мужчиной — это не измена? — понимая, куда клонит иерей, вспыхнул Перов.

— Если он был случаен, как утверждает ваша супруга — то нет. И в остальном — конечно она была не права, что сама отправилась к этому художнику. Раз уж ты, Арина Борисовна, так испугалась, то должна была искать защиты в муже. Он должен был ехать к тому художнику и требовать письменное заверение, о котором ты говоришь. И Николай Васильевич абсолютно прав, что возмущен таким твоим поступком, — мужчина победно посмотрел на Арину. Рано радовался. — Однако, — продолжил священник, — это тоже не повод бросаться таким серьезным обвинением, — строго посмотрел Симеон на Перова. — Были ли свидетели измены?

— Нет, — выдавил из себя, не желая врать духовному лицу, Перов.

— Тогда и повода для вашего развода я не вижу.

— Мой муж в последние дни отказывался исполнять свои супружеские обязанности, — тут же вскинулась девушка. — Он стал распускать среди слуг грязные слухи обо мне. Более того! У нас была договоренность — мое позирование, это не блажь, а желание дать дворовым душам вольную. Они же люди, а не скот! И Николай согласился, если я пойду на такую жертву — позирование обнаженной, то он отпустит их. И он не сдержал свое слово! А слугам наговорил такого… такого… — тут Арина картинно схватилась за сердце и замолчала.

Иерей перевел взгляд на Николая, который смотрел в пол. Как-то мужчина упустил из вида в разговоре со священником, из-за чего вообще пошел «на сделку» с женой.

— Это правда? — строго пронзил взглядом мужчину Симеон.

— Д-да, — выдавил из себя Перов. Соблазн соврать был велик, но страх согрешить ложью перед лицом ставленника божьего пересилил.

— Мой муж, — всхлипнула Арина, — который клялся перед свидетелями и Богом, что будет меня защищать и оберегать, натравливает на меня наших слуг. В один миг из их защитницы я превратилась во врага и монстра. Они шепчутся по углам, бросают на меня ненавидящие взгляды, и я боюсь, что однажды могут подсыпать яда или удавить во сне! А Николай обливает меня презрением и недоверием. И теперь я сама не верю ни единому его слову. Мое желание расстаться вызвано страхом за свою жизнь. Как можно верить человеку, который тебя предал? Который не умеет прощать? И вы заставляете меня, ваше преподобие, вернутся в дом, ставший мне не крепостью, но узилищем? Помириться с человеком, так коварно меня обманувшим и предавшим? Простите, но не могу, — замотала она головой. — Я настаиваю на разводе.

Николай стоял с опущенной головой. Добавить ему было нечего. Про отношение слуг к Арине он знал, она сама ему не раз о том говорила. Да что там — он же сам все сделал для того, чтобы она мучилась! И как он обрадовался, когда она потребовала развод. Но не учел мужчина, какая будет процедура. Редко дворяне, да и люди остальных сословий, разводились. Чаще в новый брак вступали из-за смерти одного из супругов либо, что бывало гораздо реже, когда супруга отправляли на каторгу за провинность. Вот и не учел мужчина, что ему придется, как нашкодившему щенку, стоять перед иереем и отчитываться за свои поступки.

— Я все же дам вам время подумать и примириться, — вздохнул Симеон. — Так положено. Но коли не передумаете, то я передам в епархию ваши слова, и решать будет уже епископ Царицынский. Позже подойдите ко мне по раздельности — я распишу вам вашу епитимью за совершенный грех.

На этом увещевательная беседа и завершилась.

* * *

Поместье Винокуровых

Пострелял я вчера от души. Даже подготовленных Корнеем мишеней не хватило. И одежду всю изгваздал — решил потренироваться стрелять, одновременно уходя в сторону с возможной линии атаки. Домой вернулся весь испачканный, слово поросенок.

Утро «порадовало» дождиком и сильным ветром. Выпавший недавно снег растаял, а сырость на улице была такая, что даже выходить не хотелось. В итоге свою тренировку провел в собственной комнате, выбежав на задний двор лишь для обливаний. Отцу тоже было не в радость по такой погоде куда-то ехать, но есть такое слово «надо». От чего за завтраком он сидел мрачнее тучи, да на меня недобро зыркал, виня в предстоящем ему путешествии. Чтобы не нервировать отца, я максимально быстро смел кашу и ушел в свою комнату. И лишь когда наш тарантас отъехал от дома, решился выглянуть в зал. Не потому что отца боюсь, просто не хотелось портить ему настроение еще сильнее одним своим счастливым — от того, что остаюсь дома — видом.

Работать не хотелось, да и пока никаких задач я перед собой не ставил. Для Кряжина документы еще вчера вечером после тренировки подготовил и отцу передал. Прасковья тоже еще возится с выпариванием красителя. Вообще с ним вышла заминка — сейчас не лето, найти ингредиенты для всех цветов в разы сложнее, чем раньше было. Решили с ней пока остановиться на свекле. Красная краска довольно востребована, вот девчонка и попытается ее получить в порошковом виде. А так как я сам себе хозяин и никакого начальника надо мной не стоит, то и обязательных для выполнения задач мне никто не накинул.

Но чем заняться я нашел. Пришло в голову нарисовать собственную игру-ходилку. Известна она с давних времен, я даже в книжном магазине на один из ее вариантов натыкался, но не стал тогда брать. Да и зачем, когда сам могу нарисовать не хуже? Заодно и с братьями и сестрой сыграем и вместе время проведем.

Достав один из широких ватманов, что у меня еще остались с последних закупок, я принялся за дело. Нарисовать кружочки с цифрами было плевым делом. Дальше я взялся за визуальную составляющую. В местах, где предполагался пропуск хода, нарисовал капканы. Где наоборот, давался дополнительный бросок кубика, изобразил лошадь. В местах, где можно было перескочить на несколько клеток вперед, я добавил гигантских орлов, а если игрок откатывался назад — небольшую горку с обвалом. Получался некий лесной, сказочный вариант игры, потому я добавил просто деревьев и различных животных для антуража. Даже лешего нарисовал и возле него на клетку лучше не попадать — откатишься назад на случайное количество ходов, равное тройному броску кубика. Для начала хватит, а потом можно будет и что-то посложнее сделать.

Времени это у меня заняло до обеда. Потому спокойно оставив подсыхать краски на ватмане, я пошел кушать.

— Почту привезли, — доложил Корней, когда мы уже заканчивали прием пищи.

В доме я остался за главного, а потому и мне ее разбирать. Встав из-за главы стола, где я опять же занял место папы пока он в отъезде, я отправился в кабинет.

Было непривычно сидеть в его кресле. Я даже уделил минуту тому, чтобы оценить его удобство, мимоходом пожалеть, что сейчас не существует эргономических кресел из будущего, после чего все же подтянул к себе корреспонденцию. Письма, адресованные отцу, я сразу откладывал. Помнил, что он говорил о почтовом этикете — чужую корреспонденцию вскрывать нельзя. Газеты и журналы тоже отправились в сторону, но уже в другую. И осталось два письма чисто на мое имя. Что примечательно — для мамы писем не было. Про младших и вовсе молчу.

— Посмотрим, что мне написали, — прошептал я себе под нос, вскрывая первое письмо.

Оно было из магистрата Царицына и в нем меня уведомляли о необходимости моего присутствия на судебном заседании, которое состоится третьего ноября.

— Угу-м, наконец-то стану чист перед законом, — удовлетворенно хмыкнул я.

Второе оказалось от господина Тишкова. И вот он сумел меня удивить.

Письмо Григория Лукьяновича было пропитано возмущением и негодованием. Мужчина напоминал, что я обещал ему гонорар за выступление перед офицерским собранием, который до сих пор он не получил. Кроме того он требовал оплатить ему и выступление перед контр-адмиралом, причем в двойном размере — ведь оно было незапланированным. Тишков чуть ли не тыкал меня носом в то, что ради моего предложения он изменил свои планы, доверился мне, а сейчас вынужден просиживать штаны в номере, а не выступать перед публикой. Пенял мне за то, что я совсем про него забыл и не уведомил о своих планах. И наконец — требовал взять его на свой кошт до момента прибытия в Петербург, ведь он не имеет сейчас возможности зарабатывать своим искусством, дожидаясь меня. И в самом конце Тишков все же снизошел до просьбы — написать еще одну песню, как прошлую, чтобы удивить контр-адмирала по его прибытию, и выслать мужчине его партию для репетиции.

— Ну, допустим, за выступление перед офицерским собранием я действительно ему должен, — пробормотал я, удивляясь тому тону, в котором было написано письмо. Высокомерно-повелительному. Я знал, что этот тип ценит себя высоко, но не переоценивает ли? — За выступление перед Краббе пускай с офицеров спрашивает. Там меня вообще не было, и меня самого перед фактом поставили. На кошт его взять? А с чего? Я разве его держу на привязи? — хмыкнул я себе под нос. — Он — человек свободный, о чем тут чуть ли не десять раз упоминает. Вот пусть и катится, куда хочет. В столицу я и без него смогу при надобности отправиться. Там-то своих контрабасистов хватает, и найдутся менее высокомерные типы, зато более управляемые. Хотя неудобно получилось, что ничего ему после выступления не сказал, — вздохнул я.

Да уж. Тут он правильно мне пеняет. Надо было хотя бы общие планы на будущее обсудить. Вот только работать с Тишковым сложно. Привык я к повиновению крестьян. Те если и ропщут, то по делу, и даже тогда о вежливости не забывают.

— Похоже, я полностью свыкся с ролью дворянина, — констатировал я невольно. — Вон, от свободного человека уважения к себе требую. Мда… звоночек, однако. Но и про разницу в нашем социальном статусе забывать нельзя — не поймут-с.

И все же нельзя сильно нос задирать. Так его и оторвать могут. Поэтому скрепя сердце я сел за ответ. Извинился, что не обсудил с ним свои дальнейшие планы. Затем намекнул, что я ему не подчиненный, чтобы он с меня что-то требовал. Сообщил, что к письму прикладываю оплату за выступление перед офицерским собранием, а за второе выступление я платить не буду. Причины тоже описал. Ну и в конце добавил, что я тоже считаю господина Тишкова вольным человеком, потому не держу его подле себя и, если он не вспомнит про вежливость и разницу в нашем социальном статусе, то в Петербург наша труппа отправится без него.

Затем стал искать чистый конверт на столе отца. Пришлось порыться в ящиках, но все же нашел. Сходил за деньгами и отсчитал Григорию Лукьяновичу двадцать пять рублей.

— А вот новую песню я еще подумаю — с вами, Григорий Лукьянович, ее исполнять или же нет.