Купца Вета да сынка его на следующем привале сожгли, дров да времени не пожалели. Нечего мертвечину возить с собой.

Можно было как безродную собаку закопать, но осторожность верх взяла — вдруг восстанут да следом увяжутся. Мертвец из таких людей плохой может выйти, злопамятный.

Даже купец Сав — и тот ворчать не стал о потерянном времечке. Хотя все одно — ходил за мной да стонал, что тот упырь, но уже по иной причине. Железо хотел откупить по своей цене да такой, что просто слезы. Но ежели его послушать — то ли спасти меня хотел ценой своего разорения, то ли уже сам разорился, мне помогая — оттого к совести взывал да человеколюбию.

— Ты пойми, уважаемый княжич, не дозволят тебе подводы провести без бумаги правильной! Две границы за седьмицу пересечь осталось — и на первой же княжеские мытари все изымут да штраф сверху положат такой, что проще все твое богатство с высокого берега реки бросить да забыть!

— Так я не повезу, купец Сав. Недалече оставлю, в деревеньке какой попутной. А там уважаемый Рэм к просьбе прислушается, с бумагой поможет.

— Украдут ведь, пока далеко будешь! Как есть — украдут да растащат! — Ныл он. — Сторожа наймешь — так он первый и откроет ворота дружкам-разбойникам!

— А я сундуки с вурдалаками там же оставлю. У меня на их провоз тоже бумаги нет. — Терпеливо отвечал я, по привалу разгуливая,да на огонь поглядывая — черный он был, неправильный, да пламя вниз жалось.

Но дров немало с собой забрали — все выжжем. Огонь, как уважаемый Рэм говорил, той Смерти первый враг.

— А вурдалаки всю деревеньку сожрут! Княжьи люди придут да спросят — чьи сундуки да подводы? Тогда не только достатка, но и жизни лишиться можно.

— Вот сожрут они деревеньку, князь меня поймает да спросит, отчего я такую беду на его земле устроил? А я и отвечу — из-за жадности купца Сава.

— Да какая жадность! Какая жадность, уважаемый А-Шеваз! — Всплеснул тот руками да обогнал, дорогу преграждая, и принялся пальцы загибать. — Коней своих тебе дал, кучеров своих за поводья посадил! — Купец голос понизил да продолжил. — Людишек, опять же, верных на дело с тобой отправил. Седые вернулись, как есть седые! Теперь мне за ними всю жизнь приглядывать, дабы вина не перепили, да со страху не рассказали обо всем. Дрова — тоже я дал. И подводу, чтобы сундуки эти… — Поморщился Сав. — Будь они неладны, с собой везти. Товар пришлось перекладывать да самим тесниться. Или обидишь да скажешь, что не помог я ничем?

— Помог, но то мы с тобой сразу сговорились — и кошелек ты забрал, и от золотой монеты поутру не отказался.

— Кошелек тот ты вернул с прошлого торга…

— Не лукавь, Сав. Должен я тебе за кучеров да поводу — то верно. Ты купец опытный — сам скажешь, сколько, как до деревеньки дойдем. Там и рассчитаемся.

— Одно скажи, уважаемый княжич, чем я тебя обидел? — Смотрел он снизу вверх да мелко-мелко моргал, будто слеза сейчас пойдет, и вид имел жалостливый.

— Не обидел ничем. — Вздохнул я, мех на груди плотнее запахивая.

Камзол княжий тот купеческий сынок изрядно изрезал — а зашить мастеров в караване нет. Могут, конечно, но — я швы их смотрел, что тем местом, кое они руками называют, сделано — после них только на выброс. Вот и кутаюсь, дабы не увидал никто, что в одной рубахе я.

— А почто ты чужим на этом железе дашь заработать, а не мне — первому другу своему?

— Да потому что цена твоя — вздор, уважаемый. — Мягко выговорил ему, что уже допрежь раз пять повторил. — Али не знаю я, сколько железу цена?

— Колдовскому железу! — Покрутив головой, громким шепотом сказал Сав. — Дурному, колдовской рукой тронутому!

— Что ж ты его чуть ли не целовал?..

— А у меня амулеты сильные.

— Тем более не продам. Другу — да колдовское железо. — Покачал я головой.

— А я знаю, как его хорошим сделать!

— Значит, не колдовское оно, а?

— Но ведь не дешево обойдется мне это, княжич. Учесть то требуется, — ласково выговаривал он.

— В огне обжечь? — Хмыкнул в ответ. — Да уж точно — все состояние пережжешь. Утомил ты меня, Сав. С миром иди, обед скоро. — Посмотрел я над его головой на разбитый караваном бивак.

Телеги вкруг составлены, да цепями сомкнуты — просто так внутрь не пробиться.

Костер, возле которого мы с купцом бродили, поодаль разожжен. Да подвода моя с сундуками — та тоже вне общего круга. Наверное, от содержимого сундука и готовился караван оборону держать — на всякий случай.

Купец речь уже заводил, что хорошо бы упырей тоже на золу перевести, но согласился, что первым прогорит сам сундук, а вот что потом делать?.. Сейчас вурдалак да оборотень в нем смирный, а ежели огонь его коснется?..

Хотя я и сам бы не прочь был изжить тех тварей — та хотя бы утопить в глубоком месте. Ежели крышку обвязать, да стенки укрепить — не смогут выбраться. Наверное… И то сомнение ни мне, ни купцу действовать не позволяли — так и ехали дальше. Скоро Остров, а там Рэм наверняка придумает, как с такой бедой быть.

— Да не дадут тебе на Острове южной цены! — Бормотал тем временем Сав. — Ну что ты удумал, княжич? Ежели на севере то железо делают — с чего бы такой цене тут быть⁈

Вот же неугомонный. Как бы в постель за мной не полез — тараторить и уговаривать, сна лишая. Измором берет.

— Так ты и северной цены не даешь. — Укорил я его.

— Даю! Но за вычетом расходов, кои я сам понес, да чиновничьему племени платить буду вынужден!

— Золотой ты человек, Сав. И телеги твои золотые. И кучера золотые. И чиновники, поди, тоже на телячьей коже каждую букву выводить будут.

И все одно не гнал я его, ибо скука смертная всякая остановка. Из развлечений — только купец и есть.

А нет — еще одна забава у каравана имеется. Купца-то Хева все одно с собой прихватили — пьяного до изумления. И с тех пор трезвым ему быть не получалось — ибо каждый в караване, стоило ему на ноги встать, тут же дорогу заступал и требовал выпить, коли уважает его Хев. А ежели нет — то у каждого в караване нож имеется. Трусил Хев, пил, падал, мычал, ползал и всячески вызывал хохот у неприхотливых мужиков. Но мне это противно было, хоть и Хева не жалел.

Зато дворовую девку Лалу, за Хевом увязавшуюся — на нее отчего-то смотреть было жалостливо. Ибо принялась она за ним, болезным, ухаживать, упавшего поднимать да обратно на телегу волочить — а тот, когда узнавал в лицо, гнал злой бранью и кулаками махал.

Девку не обижали и не гнали — всем интересно было, что дальше будет.

— Ты, княжич, все одно забываешь — у железа ведь и настоящие хозяева имеются. Искать они его будут — и ежели прямо на Остров доставишь, с тебя первого спросят.

— Все, умаял в конец. — Жестко отозвался я. — Было тебе сказано — бумаги Рэм сделает и под себя железо возьмет. У его приказа в том железе тоже нужда имеется, я думаю. Кто с Рэма спросит, купец? Кто такой глупый и жить не хочет?

Задышал недовольно Сав, да взгляд отвел.

— А тебе за это — руку он пожмет да уважать станет. — Буркнул он.

— Да вроде не обижал пока.

— А все одно — мстить ведь станут… Уважаемый Рэм, тот да — высоко. А мы — люди мелкие… Ты уж подумай, княжич. Я ведь тебе только добра желаю — и железо спрячу до поры, и бумагу надежную сделаю, и увезу все беды на юг, где потеряется оно навсегда! Ничего тебя не станет связывать с тем дурным товаром.

— Кроме сундуков с вурдалаками да колдуном.

— А это уже с уважаемым Рэмом решайте.

— Да решим, Сав. И с нечистью, и с железом. А ты — ступай, вон — приятно от котлов запахло уже. — Кивнул я в сторону каравана.

Тот потоптался, вздохнул тягостно да пошел. Не отстанет — нет. Уже раз третий так вздыхает, а все желает за медяк серебрушку взять.

С ним я не пошел — на огонь обернулся. Служки дров подбросили, пока мы с купцом лаялись — и вроде чище пламя стало, теплее…

«Выгорает, поддается злоба», — приятнее на сердце стало.

Позади шаги по снегу раздались — сначала подумал, что упрямый Сав обратно развернулся. Но прислушался — уж больно неровен тот шаг.

Посмотрел — купец Хев идет, упрямо ногу ставя, не давая пьяной одури себя на бок завалить. Сам весь расстегнут до рубахи, рукав кафтана порвал где-то. На огонь смотрел да кривой линией прямо к нему направился.

Позади шагов на двадцать Лала, как прилепленная, шагала — в дешевой серой дубленке, до ворота запахнутой, да платке алом шитым и валенках. На полах дубленки следы серые — падала. Но это — не иначе Хев толкнул.

«А все терпит. Да кто ж их, баб, поймет?..» — Пожал я плечами.

Дошел Хев до огня — чуть ли не в жар шагнул — да плюнул в пламя, что-то выкрикнув за гулом огня неслышное. И после того повернул обратно — с лицом если не счастливым, то усталым и довольным.

— Купец. Пойди ко мне. — Окрикнул я Хева.

Тот, чуть не упав на ровном месте, обернулся да на меня посмотрел — узнавая, а потом и с опаскою.

— Поди-поди. Не убью.

Нахмурившись да голову понурив, двинулся тот Хев ко мне.

— Чего надобно, княжич? — Не смотрел тот в глаза да стоял, покачиваясь.

— Слову моему поверишь?

— Поверю. — Мотнул он головой.

— Не предавала тебя Лала. Мое слово.

— А?.. — Поднял он взгляд. — И что?

— Не заслужила она твоей злости. — Кивнул я за плечо его.

Купец обернулся, да углядел худенькую фигурку позади, всю словно продрогшую на ветру.

— П-ф. И что теперь? Любить ее прикажешь?.. — И не дождавшись ответа, расхрабрился да плечи расправил, громко в сторону Лалы выговорив. — Да кому она нужна, девка дворовая! Прочь пошла, дура!

И побрел обратно, прямо на нее. Мимо проходя — толкнул, в снег заваливая, да мимо побежал, песню какую-то орать принявшись.

А та — как упала, так и свернулась калачиком, будто заночевать в том снегу собралась.

«Скоро отправится тот купец Хев на каторгу — тоже за ним пойдет?..» — Пошел и я обратно к каравану, да возле нее остановился. — «Хотя, нет — замерзнет ранее».

Щеки — те уже бледные, да росчерки от слез и того белее.

— Меня помнишь? — Спросил я.

Ресницы задрожали да открылись. Молчит.

— Служить мне будешь? Не предашь?

— Не предам.

Я руку левую протянул, да из снега ее поднял — весу в ней совсем чуть.

— За Хевом снова кинешься — прогоню.

— Не знаю такого. — В упор посмотрела она на меня.

И было там столько льда, что и во мне после снадобья бывает редко.

Я только головой покачал.

— За мной иди. Не обижу, — буркнул, сам на себя злой.

Вот зачем она мне?.. А все одно — человек ведь.

Так и добрались до каравана, а там я свои сани ей показал да внутрь под полог пустил — тесно внутри, одна половина мягким постелена для сна. На второй сундук стоит с колдуном — его я вместе с оборотнями оставлять не стал.

И опасно это — а вдруг прикажет тем освободить его. И ныл да упрашивал всю дорогу тот колдун, что холодно ему, что кровь на морозе застынет — и помрет он, да я волю Хозяев не исполню. А как понял, что плевать мне на это — стал обещать, что имена скажет людишек, кои Хозяевам служат, да Хозяев обманывают! Ну — это он и сам мне непременно выдаст, о чем я ему тоже сказал. Тогда принялся скулить, что многое знает и иное, и полезным будет — про тот же Остров, на который работать еду. Вот тогда я и призадумался. Спросил — знает ли он что про Рэма?.. И пришлось поверить, что да — знает. Так он в тепло и попал. Только до расспросов дело не дошло — все Сав со своим торгом мешался…

— Жить будешь подле меня. — Обратился я к Лале. — Еду забирать, чистоту держать. — Задумчиво смотрел я на сундук. — Тайны хранить… О! — Попался на глаза камзол, до поры убранный в сторону. — Шить умеешь?

— Умею, княжич.

— Вон там камзол лежит — погляди внимательно да обскажи что нужно, чтобы привести в добрый вид.

— Сделаю, княжич.

— Вот и ладно.

Надо бы сказать, чтобы на нее тоже еду готовили. Опять Сав ворчать будет, что объедаю его — добряка…

— Я к купцу пойду. — Замялся я. — Вещи перенести тебе надо?

— Все с собой, княжич.

А все одно — неловкость какая-то. Ладно, до деревни довезу — а там видно будет.

Осмотрел внимательно все — вроде нет ничего, что можно быстро испортить, ежели блажь такая возьмет. Хотя нет — взял я мешочек с колдовскими вещами, да на плечо закинул, словно сразу так хотел.

— Скоро буду. Сундук говорить станет — не слушай.

— Не буду, княжич. — Присела та уже возле камзола да на дыры в просвет смотрела, на руках перед собой выставив.

— Да и ты не болтай, — пнул я сундук, а оттуда охнули.

Посмотрел на Лалу — та и не дернулась, только покосилась на миг да снова на камзол принялась смотреть.

— Вот и ладно, — буркнул да на морозец выбрался.

Там и Сав подвернулся — а как узнал, что взял себе прислугу, только вздохнул, но и слова не сказал.

— Сделаем, — кивнул он.

— Да подумаю я, купец, подумаю, — невольно ответил я на горестный его вид, словно всю родню тот похоронил.

Но как тот тут же поднял взгляд радостный — я немедленно оговорился делом важным и сбежал подальше.

Тем более что вещички колдуна и в самом деле разобрать пора. Осмотреть с осторожностью да решить — какие продать можно, а какие для уважаемого Рэма приберечь. В вещах Зера и перстни имелись — золотые да серебряные, иные с каменьями. Не все же с колдовством злым, что-то и Саву продать можно. Оно ведь — как с волшебными вещами. От обычной отличить можно, ежели сноровку иметь и опыт.

Внутри каравана таким заниматься — никак нельзя. Много глаз лишних, а в санях Лала сидит… Ну а вне каравана — пожалуй, одно место удобное есть, рядом с костром. Ибо теплом от него веет.

Туда и выбрался, по своим же следам. Да у служек бревнышков потребовав, место себе сделал удобное и широкий пенек за место стола перед собой выставил.

На заготовленную серую ткань ссыпал все добро — немало вышло… И сережки были — то явно с людишек замороченных снято. И всякие красивости на девичью шею, что Зер вряд ли носить стал бы. Были вещи простые и богатые — первых, понятно, больше.

Но были и такие, что даже проверять незачем — столько в них злобы. Черное да перекрученное — то ли кожа дубленная, то ли дерево. Ежели белая вставка — то кость сразу видно. Такое я деревяшкой я сразу в сторону убирал — да было их всего четыре вещицы. Два черных кольца, черная дощечка в ладонь величиной да амулет на ручном браслете — его я раньше видел, когда колдун вурдалаков да оборотней своих в узде держать пытался.

«Может, сразу в огонь?» — Подумалось мне да тут же опаской сердце зацепило. — «А вдруг вурдалаки без амулета беспокойными станут?»

Сундуки, конечно, крепкие, железом окованные. Да вурдалаки ослабленные — давно плоти не ели. Но все одно — кто знает, какие силы в тех тварях еще остались?..

Задумавшись, невольно зацепил я амулет пальцами да тут же одернул — показалось, будто всех шестерых в сундуках единым мигом почувствовал. Как неудобно им да холодно, как злы они без меры, как покорны моей воле…

— Это что ж такое… — Смотрел я только на эту вещицу колдовскую, но руку далеко не убирал.

Слюну накопившуюся сглотнул да отодвинулся, все еще не в силах взгляда увести.

Верно я все приметил — не иначе через этот амулет и властен был колдун над тварями.

«А хочу ли я такой власти?» — Отстранённо задумался.

С такой силой — и княжество ведь получить можно под себя. Не удержишь, конечно, долго — но всласть пограбишь да попируешь. А там и в иные края пойти можно, и никто не остановит, ежели с умом все делать.

Сладкие мысли, приятные — тянет от низа живота до паха, стоит представить, кто силе моей покориться да униженно в ногах валяться станет. Грязные сапоги мои лизать будут — все они, кто меня да род мой обидел. Всех найду да вырежу до последнего, все кровью залью.

Лукавые мысли. Чужие, не мои.

Немедля прокусил я снадобье, и лед всякую гнилую мысль вымел, оставив спокойствие и тишину.

«Второй раз за два дня», — отметил я себе.

А там и рукой взял тот амулет спокойно. И рвануть ко мне в голову вновь пожелали образы приятные, да о лед разбились. И злоба нелюдская да жажда плоти от шести тварей пожелали моими стать, да лед сам к ним пришел и обратил все в холод. И что-то далеко-далеко, казалось, забеспокоилось, потянулось по невидимой нити ко мне — да лед ту нить оборвал с высоким звоном.

Сжал я руку — и амулет черным ледяным крошевом обернулся, в котором никакого колдовства более не было. Только жирная сажа на ладони — которую оттирать еще долго о снег пришлось.

А как закончил, уже и лед отступил.

«Не сегодня», — с усталостью смотрел на оставшиеся вещицы, да обратно их завернул. — «И без того умаялся», — неловко поднялся я на ноги, словно бы все те дрова что с утра сожгли — самолично наколол.

Десну с опаской тронул — вроде не раздулась. Но да за неделю, авось, пройдет. Как бы только еще беды не приключилось в пути.

Невольно покосился на сундуки с вурдалаками, от них в первую голову проблем ожидая — да чуть сам не упал, как тот пьяница.

Ибо почуял немедленно — не будет проблем никаких. Дремлют те вурдалаки спокойно, моего слова дожидаясь. И никакого амулета более не надобно — один ныне лед нас единит.

— Дела… — Протянул я да головой покачал.

Испытывать связь не стал — кто его знает, может, на остатках снадобья их чую?.. А уйдет оно — и самому от них убегать придется. Выждать надо и не радоваться.

Ибо есть ли радость в подчиненных вурдалаках, ежели жить собрался спокойно?..

«Если дадут», — метко приметил сам себе.

Но, думаю, ежели дело для уважаемого Рэма сделаю — то отчего нет?.. Дом да подворье будет… Вон — служку уже нашел.

«Как она там?» — Забеспокоился я невольно и быстрее шаг сделал.

Беспокойством иные мысли подменяя. Ибо где-то проклевывалось неприятное, что после одного дела Рэм мне и новое придумать может… Но это уж я не дам.

Внутри кольца подвод спокойно было — возле огней и стоящих на них чанов люди кушали, по запаху — с кашей да мясом. Ни криков, ни скандалов, да Хев в желтом снеге лежит — благостно.

— Я иду, — предупредил, под ткань саней забредая да к темени тамошней привыкая.

Теплее тут, да пахнет едой вкусно — вон две тарелки да с булкой и питьем принесли.

Лала — та уже неведомо где добытой иголкой мой камзол правила. Верхние вещи сняла, в знакомом платьице да платке осталась.

— Почему не ешь?

— Невместно раньше господина есть, — отложила та шитье. — Да и работа есть.

Присмотрелся — нормальный шов. Кивнул одобрительно.

Сел возле борта да кашу себе взял.

— Не обижал никто? — Для порядка спросил.

— Нет, княжич. Разве что сундук твой угрожал да золотом манил. Еды и вина хотел.

— Так… — Недобро посмотрел я в темень.

— Пощади, княжич! Пощади!!! Уж совсем я изголодался, а запахи манят так, что живот вывернуло!

— Заткнись, есть мешаешь. Потом решу, как наказать.

Доел, на край телеги чаши отставил и Лале кивнул:

— Ешь. Посуду заберут скоро.

Сам на место спальное завалился, да невольно прислушивался к себе. Лед ушел — а вот ощущение связи и не думало пропадать.

Пока лежал, доела и Лала. А там принялась ботинки мне снимать, да ноги мять.

«Недурно устроился княжич», — хмыкнул я невольно.

Хоть и холодком с улицы веет — а все одно приятно. А там руки и выше ее пошли, голени усталые разминая да не слыша слова строгого — еще выше, уже к завязкам штанов.

«Да что я мнусь?..» — Потянул я ее на себя, а та ойкнула да с подалась с улыбкой.

Все одно — к обоюдному удовольствию и без принуждения, с приятными вздохами и негромкими оханиями.

Вот только без подбадриваний из сундука можно было и обойтись. Отвлекало.