На пятый день утихло все, успокоилось. Бывает так — сам себя пугаешь больше, а потом сидишь на ведьмином подворье, да очередное бревно на доску переводишь. Всюду стружка, запахи дерева, да бани. В ногах щенок несмышленый крутится — все никак не привыкнет, что в будке ему надо быть, а не на руки лазать.

Пятью днями раньше не так весело было. Пятью днями я с угла крайнего дома настороженно поглядывал, как скоморохи у калитки Вары выплясывают, а нанятая за золотой баба веселыми частушками ведьму задабривает, подарки мои уговаривая принять.

Соседи, понятно, из-за заборов смотрели–скалились, да люд всякий мимо проходить не хотел. В общем, к моменту, как Вара согласилась меня простить, набралось достаточно свидетелей — и как понял, что убивать у всех на глазах меня не станут, сам с поклоном вышел. Мед вручил, чаю ханьского целый куль, платок алый, да сдобы сладкой без счета набранной. И самое главное подношение — в корзинке плетеной, теплым мехом переложенной — щенка охранной породы, черно-коричневого, за пять золотых у западных купцов выкупленного.

Потому как не должно быть подворья без собаки. По крайней мере, пока я на том подворье живу.

Правда, вышла незадача — как за порог пустили, увидел я, что будку собачью кто-то размолотил в щепы.

— Новую сделаем, — бодро пообещал я.

— Побольше делай. — Осмотрела Вара на меня внимательно.

Тогда думал — как бы людям передать, что ежели щенок на меня похожим вырастет — тревогу бить начали?..

Да все одно — оказалось, не злая Вара женщина. Злая бы не стала щенку кашу с мясом днем и вечером на улицу ставить.

Меня, правда, забыла кормить — но да я первое время и сам бы не рискнул с ее стола кушать. Мало ли…

На словах-то, да перед людьми ведьма меня простила, но со стены дома мех подаренный соболий, отчего-то петлей висельника связанный, не сняла. Так что кушал я то, что с торга себе припас — благо, зима, хранить на улице долго можно.

Спать мне отвели в бане — а я и не настаивал, чтобы в тереме ночевать. В бане — не на холодной земле, да не в снегу. Отчего бы и не поспать с душистыми березовыми вениками по соседству?..

Был еще у Вары хлев, но внутри даже соломы не нашлось, не то что скотины — двери давно закрыты. Незачем ей — молоко да мяса каждый день люди и без того приносят, ими кланяясь Варе за лечения и зелья целебные.

Мне от тех щедрот тоже перепадало, да щенку поболее моего, за старание все услышать, морду наклонив, Ухом прозванного.

Так и зажили — я деревом занялся, будку сострогал-сколотил, калитку разобрал-починил-собрал и петли почистил, да жиром смазал. А как на второй день вещи мои из гостиного двора занесли — еще и с мечом на огороде упражняться принялся. Воинское дело — оно небрежения не терпит. Да и ходил я давеча на главную площадь, слушал, куда и каких ратных людей воеводы собирают — расспрашивал, да к людям присматривался.

Скоро все дочиню, работы не останется — там и в поход какой направлюсь.

Одно плохо — десна под зубом, где тайник мой для зелья, размягчилась и ноет. Сложилось ведь так, что дважды холод использовать пришлось за короткий срок — а то без последствий не бывает.

«Ну да заживет», — верил я. — «Еще два дня, Рэмом для бережения отведенные, сиднем сидеть и двери-ставни-стулья-полки починять. А как в поход пойдем — пока до дела дойдем, тоже не один день минует».

Сам Рэм не показывался — весь в делах, не иначе. А значит, скоро всю гадость к ногтю прижмет, и заживется мне совсем спокойно. Во всяком случае, верил я в это — потому как жить так легче, а беде, ежели прийти решит, все равно, ждали ее али нет. Меч же всегда под рукой.

За новостями да слухами я не бегал, но те, кто к Варе заходили, и без расспросов охотно делились тем, как разбойный приказ лютует — лавки честных людей к верху дном переворачивает, людей сотнями в застенки прячет и там голодом морит, да горячим железом пытает.

— А все потому, что украли у боярина Вяча самоцвет вот такенной величины, — шепотом рассказывали мне, демонстрируя сжатую в кулак руку. — Ищут теперь!

— А какого цвета тот самоцвет? — Поинтересовался я, изумление изобразив.

Тут мнения расходились — кто говорил, что синего, кто — алого. А кто-то твердил, что камень волшебный, и какого ты хочешь цвета — такого и будет.

Об истинных причинах не догадывался никто. Ну окромя меня и, может быть, Вари — но с ней мы редко разговаривали. Посчитай, раза четыре и будет за все дни — как я пришел, как я работу попросил назначить, да вчера, как Варе в бане попариться захотелось. Ну а я, пока та моется, был отправлен в огород все звезды на ночном небе пересчитать — и пока не завершу, велено было не возвращаться. А если в окошко буду подглядывать — глаз мне выколят.

Не иначе, хвост у нее — вот и пугает.

Зато потом сам помылся — тоже дело доброе. Заодно одежды переменил — на торгу сразу и алые праздничные одежды брал, и три набора обычной вместе с обувкой, и ножницы хорошей стали — волосы разросшиеся срезать.

Так что с самого утра добрым плотником выглядел — и сам по себе в порядке, и доска совсем ровная из-под наточенного топорища выходит. Люди, вон, уже спрашивали — не беру ли работу?

Отказал, конечно. Одно дело — для себя что-то починять. Калиткой ведь пользуюсь, да доску прогнившую в бане сменить — то мне самому нужно. А другое — меч позабыв, мастеровым становиться. Не эту судьбу я себе выбрал. Хотя с деревом возиться мне нравилось.

— А что, есть кто дома? — Застучали кулаком по калитке.

Ухо, к улице развернувшись, тут же принялся грозно гавкать. Хотя лай тот только улыбку пока вызывал, но ничего — старается. Жаль только, совсем близко человеку подойти дал. Хотя именно за этого — даже винить не получалось.

— Есть, уважаемый Рэм, как не быть, — голос узнав, негромко отозвался я. — Дай только собаку уберу, а так — не заперто.

Топор убрал в сторону, да собаку на руки подхватил, не став никуда запирать — пусть сразу знакомятся.

— Ого, какой тут жилец появился, — добродушно улыбнулся Рэм, во двор заходя и собаку приметив.

Если бы не голос, я и не признал бы в невысоком мужичке, прятавшем лоб за низко натянутой куркулевой шапкой, да в серой дубленке и валенках — главного человека разбойного приказа. Выглядел он нынче будто старик, доживающий век в доме сына али дочки — одежды не по его плечу, явно дарены. Шапка к дубленке не в цвет, да и на той местами видны заплаты — хоть и аккуратные. Выглядит чистым-опрятным, не пропойцей каким, но не во всякий кабак такого пустят — або сразу видно, денег у такого не водится.

Щенок гавкнул, да тут же уши прижал — а как Рэм ладонью к морде его потянулся, притих и дал себя погладить, телом под рукой задрожав.

— Так-то он храбрый, — буркнул я, досадуя слегка.

— Начальство чует, — потрепал Рэм щенка, да к терему повернулся.

А я собаку отпустил — уж теперь точно не укусит.

— Дома Вара. — Подсказал я. — В окошке мелькнула, значит, выйдет сейчас.

— Как живется вам?

— Спасибо, хорошо. А как ваш самоцвет? Не нашли еще?

— Как видишь, в хлопотах, — переступил Рэм с ноги на ногу и себя оглядел.

— За два дня найдете? — Намекнул я на остаток означенного срока.

— Может, найдем. — Уклончиво ответил он.

А там и Вара дверь отворила, тут же посторонившись и знаком показав, чтобы Рэм заходил.

Я же к своим доскам вернулся — дерево свежее, только вчера рубили, да Варе в подарок привезли. С таким работать — одно удовольствие.

— Ты, Вер, тоже заходи, — окликнули меня негромко со спины. — Чаевничать будем.

— Да я лучше поработаю.

— Потом поработаешь. Разговор имеется.

Не нравилось мне с уважаемым Рэмом разговаривать — всякая гадость после этого обычно бывает. В сторону двери закрывающейся глянул да еле удержался, чтобы не плюнуть от досады.

Но да что поделать — принялся одежку приводить в порядок да инструмент обратно укладывать. Чтобы, ежели в ночь разговор уйдет, самому потом ни на что не наступить. Да и Ухо рядом вертится — не порезался бы.

Вроде немного дел — а все равно провозился, что солнце за коньки соседних домов ушло. А может — и хорошо это. Вдруг и без меня разговаривать устанут.

— Иди, иди в будку, — шикнул я на щенка, ногой придерживая, чтобы в дом за мной не заскочил. — Для кого старый кафтан да куртку туда застелил? Вот и жди.

Сам в сени дома-пятистенка заскочил. Увидел валенки Рэма, на ступенях вверх оставленных, да и сам разулся, раз уж заведено тут так.

Думал — холодно будет в одних носках, да оказалось, будто каждая половица как с летних дней теплом напиталась, так и с тех пор и греет. Волшебство какое-то, не иначе. Да и приятно очень — я аж постоял на месте, покрутился.

«То-то хозяйка ни разу из поленницы дров в дом не носила». — Только сейчас сообразил я некую несуразицу.

Видимо, только для бани те и были приготовлены — я их и тягал, печку прогревая.

«Жаль, в бане досочек таких чудных нет. Али боятся жара и воды?» — хмыкнул я, внутреннюю тяжелую дверь на себя потянув, да внутрь терема заглядывая.

Бывал я тут, когда влюбленных мы с ведьмой изображали — правда, в те дни разуваться мне не велели. Зато с тех пор не изменилось ничего внутри. Справа от входа стояла беленая каменная печь, от которой угол со спальней был отделен. Слева — стол большой обеденный и выделенная комнатка для гостей. Впереди — рукомойник рядом с окошком, да полотенце расшитое на стене.

Только людей нет — ни Вары, ни Рэма.

Невольно я на дверцу в подвал посмотрел — с железным кольцом, выделялось оно на полу и было оно от рукомойника недалече. А потом приметил, что дверца дома справа от нее открыта. Низенькая — думал, во двор та ведет. Но раз холода нет, то есть у дома еще комнаты.

— Здесь я, уважаемые, — обозначил себя от входа, на месте стоя.

Потоптался, ответа не дождавшись, и к примеченной дверке направился.

«Звали — звали. Вот и пришел», — буркнул про себя.

А за дверкой той — коридор оказался, да длинный, как в боярских теремах. Справа-слева дверки закрытые, столь же невысокие, а совсем впереди еще одна, приоткрытая — тёплый свет лампы оттуда исходил.

«Туда мне, значится», — шагнул я, да не удержался — вместо того, чтобы вперед идти, первую же дверь справа открыл.

— Хозяйка, здесь ли вы? — Спросил я громко, глядючи на деревянные ящики с землей, по полкам в небольшой комнате расставленные.

И в каждой той землице отдельно — цветы алые да синие, серебристые да фиалковые вверх тянутся.

Оконца, даже самого малого, нет — зато ажно десять светляков над потолком вместо солнышка. Оттого столь ярко — что я аж глаза прикрыл. А цветам то, видимо, в радость — вон какие бутоны налились.

«Хитро», — признал я. — «Вместо того, чтобы по лесу и болотам ходить — у себя под боком выращивает».

— Здесь мы, Вер! — Донеслось из дальней комнаты.

В комнате деловито прожужжал здоровенный шмель, от ящика к ящику перелетев — и я тихонечко дверку закрыл.

— Иду! — Заторопился я.

Дверь мне навстречу отворили — так что комнату с круглым столом, скатертью накрытый, да с самоваром и чашками расписными я с половины пути разглядел. Как и резные стульчики, словно бы из одного куска дерева выточенные, на которых Рэм и Вара чаевничали.

— А чего здесь, а не там? — Полюбопытствовал я, нагибаясь, чтобы низкий свод перед дверью миновать.

— Там для чужих место, — ответил Рэм, самолично чашку мне наполняя.

Там и стульчик для меня нашелся — я сел на него осторожно, уж больно хрупок на вид.

Обернулся — а красиво. Комната — иным боярским залам бы медяк на бедность бы подала. Здоровенная — хоть пляши, да из кирпича сложена. Каждый кирпичик поверх расписан — и выходило, что не стены, а три картины вокруг нас, с летним садом и прудом. А вместо простых окон — часть потолка в стекле оказалась. Правда, снег то стекло завалил так, что только светло-серый свет внутрь заходил. Ну да пять светляков волшебных по углам всякую темень прогоняли.

— Богато живете, — цокнул я, вновь к столу поворачиваясь.

Кроме чая — в плетеной корзиночке баранки да пряники имелись. Подусохли правда — из тех, что я дарил. Но до них, пожалуй, и не дойдет — ухватился я взором на темные плиты заморского шоколада. Сколотые, осыпавшиеся крошкой в подставленное под него блюдо — его явно тут ели, а не хвастались, как стали бы делать в других домах.

Шоколад вместе с табаком везли из таких далей, что человек уезжал молодым, да стариком возвращался — так говорили. А по мне так — ежели знаешь, что всю жизнь на путь уготовано истратить, то бросай весь табак в море и шоколадом все грузи.

Хотя Рэм бы не согласился. Правда, с табачком в руках я его давненько не видел — потому как ни вознице, ни приживале в доме родни им пахнуть никак нельзя. Наверное, мучается сильно — табак тот в привычку входит сильнее, чем горькая у пьяницы по утру. Вот шоколад — совсем другое дело. Он человеком править не способен.

В животе загудело призывно, а сам я тайком слюну сглотнул.

В общем, ладно бы боярский стол — не на всяком княжеском такое было.

— Нешто знаешь, что это? — Хмыкнул Рэм, взгляд мой отметив.

— Доводилось едать, — солидно кивнул я, выпрямившись. — Горьковат, но к чаю должен быть весьма хорош.

— Все так, — покивал он. — Вара, угостишь гостя?

— Да он с моей руки не возьмет. — Холодно вымолвила она. — Не надо ему.

— Чего это не возьму? — Возмутился я тихонько.

— А кто мою стряпню не ест, собаке скармливает? — Ровно та продолжила.

— Так то для собаки ведь еда? — Удивился в ответ. — Горелая, со дна котла?

— Один раз всего пригорело! — Вскинулась та.

— Да ну, я второй раз тоже пробовал, — заспорил я. — В наших краях такое свиньям ссыпали, когда портиться начинало.

— Так! Сам с ним говори, а с меня достаточно! — Вара резко поднялась, да в дальний край зала ушла, где резной дверкой хлопнула.

— Ну ты, Вер, конечно…. — Закачал Рэм головой. — Совсем страха в тебе нет.

— А, так это для меня еда была… — Вцепился я пятерней в затылок.

— Когда для двоих привычки нет готовить — может и подгорать по первости. — Пожал Рэм плечами. — А о твоем столовании я сам договаривался.

Мог бы и сразу сказать — я бы давился, но хвалил… Да что уж теперь.

— Не видать мне шоколада. — Погрустнел я.

То-то она его на стол выставила — подразнить.

— Да велика ли беда? Сам себе легко купишь.

— Легко ли? — Хмыкнул я.

Когда всей жизнью за дорогу платят — то и цена там такая, что только глазами и есть остается. Даже не золотом по весу. Потому — проще взять чего другого, послаще, да побольше… А все одно — хочется.

— Товар, как видишь, до Острова доходит в целости, неиспорченным. А деньги и заработать можно. Я тебя, к слову, для того и позвал, — пригубил он ароматно пахнущий чай.

Я тоже попробовал. Сам я взварами обходился, да Иван-чаем.

Кипяток ожег губы — подождать надобно.

— Ты дуй, дуй на воду-то. — По-доброму улыбнулся Рэм. — Свои ведь, посчитай. Кого стесняться.

— Добрый вы сегодня, уважаемый Рэм. Страшно становится от такой доброты. — Чашку я все-таки в сторону оставил, пусть так остывает.

— А ты моей доброты не бойся. С ней ты и на Острове оказался, а не на виселице, да с монетой в кармане, а не упырем безголовым. Разве не так?

— Я за ту доброту оплатил полной мерой, — настороженно произнес я.

— Все так, — прихлебнул Рэм чаю по-простому. — Да вот думаю, не откажешься ведь от собственного терема с подворьем? Да ежели еще пару горшочков с золотом в придачу?

— Это ж как близко к смерти вы мне ходить придумали? — Чуть отодвинулся я от стола, глядя с подозрением.

— Умный ты, Вер. Легко с тобой разговаривать. — Покивал уважаемый Рэм. — Пройтись придется. Но не так близко, как тебе кажется. А ежели все верно сделать — то легкой прогулкой все обойдется. За одну ночь управишься, а утром уже богатым человеком будешь.

— Не врут, что ли, про самоцвет с кулак? — Нахмурился я.

— Врут. Не бывает таких самоцветов.

— Так откуда богатство такое?

— Я тебе заплачу. Мне-то веришь? — Чуть навалился он на стол, тоже чай в сторону отставив.

— Верить — пожалуй что и верю. — Даже медлить с ответом не стал, вредно это для здоровья. — В себе сомневаюсь, уважаемый Рэм. Подвести боюсь, а значит — и браться не стану.

— Не спросишь, что делать надо?

— Не спрошу, — смотрел я на столешницу. — Потому как потом и отказать не выйдет, верно?

Уважаемый Рэм посмурнел и баранку со стола сцапал. Сломал ее в руках, да край в чае замочил — сухая она.

— Тебе на Острове нравится?

— Прогонять будете?

— Нет. — От досады дернул тот краем рта. — Просто скажи — нравится али нет?

— Ну, нравится, — честно признал я.

— А чем нравится? — Топил тот баранку в воде сосредоточенно, словно пытал.

— Свободней, чем дома. Благородных — таких, чей разъезд кнутами расчищают, посчитай и нет. Спокойно очень — про разбой на улице и не слышал. На рынке могут кошель подрезать, но чтобы с мертвого тела снимали — о такомне знаю. И работа есть для тех, кто с мечом работать обучен. Можно жить с похода, одеваться добро и голода не знать. Не везде так. Посчитай, нигде не так, — уточнил я, чуть помрачнев.

— А почему, как считаешь?

— С умом все придумано. — Пожал я плечами. — И своим умом живет, чужого слова не слушая, ибо место удобное. Наверное, поэтому.

— Место? Ты про речку Тихую, через которую не перебраться иначе, чем на пароме? — Хмыкнул Рэм. — И что, плотов сверху по течению не сколотить и войско на них не переправить?

— Так мы разве смотреть на это будем?

— «Мы». Вот уже и «мы» говоришь.

— Так ежели нравится мне тут — чего отсюда уезжать?.. А я свой дом и забесплатно защищать буду.

— Скажи лучше, отчего никто не колотит тех плотов и не штурмует Остров? Даже не попытался за пять прошлых лет?

— Лес на севере дикий, зверями волшебными населен.

— Для войска то — мелочь. По берегу поднимутся.

— Не пойму я, уважаемый Рэм, к чему вы ведете. Войско Остров выставит такое, что любого захватчика в реку опрокинет.

— Так нет у Острова войска.

— Это как это — нет?..

— А вот так. Нет боярина, нет князя. Нет войска под единым началом. Множество воевод — те в походы людишек собирают, да и все. Стража рыночная, да стража приказов — разве то войско?..

— Но никто ведь Остров так и не завоевал…

— Не завоевал, — отложил Рэм размятую уже баранку на скатерть, интерес к ней потеряв. — Потому как всем князьям вокруг Остров удобен. И ни один из них не позволит другому такое местечко под себя забрать.

— А, ну ежели так посмотреть… — Закивал я.

— Пока Остров свободен, каждый князь знает, что можно людишек верных послать и наравне со всеми нанять тут добрый отряд. Можно купить шкуру волшебного зверя — и снова никто из врагов княжеских воспрепятствовать не сможет. Товары сюда добираются всякие — потому как южные торговцы тоже хотят прикупить то, что охотники из лесов да болот несут. И ни один князь им по своей земле идти не препятствует, пошлиной не душит — ибо в товарах южных равно и северных у него тоже большая нужда. А князей по побережью столько, что даже обычный песок станет в цену золотым, ежели каждый князь за провоз плату решит брать. Одно нам не позволено — железную руду перековывать, да водяные мельницы ставить, но для этого на Острове все равно места нет. Зато есть место для гонимых всеми ведьм и знахарей — к которым те же князья больную родню отсылают на излечение. Всем Остров нужен именно таким, каковой он тебе люб. Да есть вот одна загвоздка…

Я вопросительно глянул на Рэма.

— Вот скажи, Вер, что будет с Островом, ежели князья прознают, что стал он колдовским вертепом? Что смерть-порошок тут свободно делается? Что лихие людишки, порошок тот прикупив, могут мертвяков в деревнях поднять, да на княжеское подворье отправить — а как мертвые живых одолеют, казну вымести, да терем разграбить?

— Так вы же всех выявили?..

Рэм поморщился, словно больной зуб задел.

— Я одного колдуна пленил. И один путь передачи на юг пресек.

— Молчит тот колдун, получается? — Пробормотал я угрюмо.

— Говорит. Соловьем разливается, — удивил меня Рэм, выговаривая спокойно. — Только ведь какое дело… Имена он мне такие говорит, что как я одно из них вымолвил — тут же услышал, что проклятый пес честных людей оговаривает.

— А погромы в лавках? — Припомнил я. — Люди говорят…

— То — мелочи. Ну, не один путь пресек, а три… Разве это помешает найти еще дюжину путей чуть погодя? — Отрицательно покачал Рэм головой. — Нет, пустое это дело. Нужное, — поправился он, — но бесполезное, ежели задуматься. Голову надо рубить, которая все это затеяла, а ноги-руки, что товар передают-перевозят, сами отвалятся.

— И что, большой тот человек? Про которого колдун сказал?

— Большой, — кивнул Рэм, тоже взгляд отведя. — На Остров, что б ты знал, первыми боярские дети из шести знатных семейств явились. Шли они походом на восток, да, возвращаясь, заплутали. Место им по душе пришлось — да и добычу к тому времени они взяли знатную. Такую, что можно и домой не возвращаться, а своим умом пробовать жить. Вот, срубили первые сосны, первые терема поставили. Места в ту пору глухие были — так что и берег своим назвали. А там всех охотников, кто и без них в лес ходил да в болота — под свою руку взяли, постановив, что торг пушниной ныне только на Острове должен быть и нигде более. А было это еще два века назад. Считай, выросли детки, да своими обзавелись, да те — тоже своими… В нашем поколении только гниль и завелась.

— Род основателей Острова, — покачал я головой. — Мало им денег?..

— Не бедствуют. Пошлина, да плата за торговое место, да сбор серебром на зачарованные камешки — частью им отходит, что на работу приказов не тратится. Но они ведь сами придумали, что иной торговец тут богаче князя может быть, — дернул Рэм плечом. — И ведь иные становятся. А зависть к чужим деньгам, да богатству — на всякую глупость сподвигнуть может. Особливо, если думаешь, что хозяин ты тут всему.

— А разве нет? — Осторожно уточнил я.

— Шесть родов боярских Остров основали. Шесть. Не один, про который я им поведал. Не два, о которых мне колдун сказал.

— Но судить даже одного боярина не дадут. — Осознал я всю глубину тупика. — Раз вам не верят.

— Не дадут. Поэтому я просто его убью, — уверенно смотрел на меня Рэм.

— Как же так, уважаемый Рэм, — сбился я. — Ежели вам не дают судить — то убивать-то кто разрешит?

— Я, уважаемый Вер, крысолов. Моя задача — давить крыс, дабы на остров с ними не перебралась чума. Дабы амбары хозяйские стояли полные, а люди вокруг жили сытые. Ежели крысолов, делая свое дело, задавит две хозяйские птицы — плохой ли он крысолов?

— Так то — не птицы, — осторожно указал я. — А домочадцы, пусть чумой и зараженные. И разбираться не будут. А крысоловов и других можно найти. — Ответил я то, что думаю.

— И это верно. Поэтому убью я боярина твоими руками.

— Ну уж нет, уважаемый Рэм, — улыбнулся я неестественно. — Все знают, как вы ловко умеете убийц находить. Боюсь, я и до утра не доживу.

— Ты следы оставишь, ко второму боярину ведущие. — Отвечал Рэм спокойно, явно все крепко обдумав. — В его тереме я искать убийцу стану. И найду. Да еще смерть-порошок найду и еще какую отраву. А как то же самое найдется в кладовых первого боярина, то у всех кругом голова пойдет. Про то, что ты на свете можешь быть, даже думать никто не станет.

— А я, значит, тут же разбогатею и в терем свой въеду? — Фыркнул я. — Тут и последний дурак задумается, отчего такое счастье мне пришло.

— Ты в поход пойдешь, — отмахнулся Рэм. — Где найдешь три горшка с золотом. Самостоятельно, при видоках. На один купишь терем, на два других жить станешь.

— Потом кто-то заметит, что я холодом работаю — и ровно так же боярина убили…

— Уважаемый Вер, расследовать убийство буду я. Никакого твоего холода я не найду. — Прихлопнул он ладонью по столу.

— Все равно ничего не выйдет. — Выдохнул я затравленно.

Потому как последнее это дело — лезть в высокие боярские дела.

— Объяснись.

— У меня десна после прошлого дела в разнос пошла — болит и мягкая вся. А я над ней в тайнике зуба держу снадобье, что холод зовет. Без него — плохой из меня нынче воин.

— Вара! — Рявкнул Рэм — не иначе, чтобы через толстые стены докричаться.

А как та явилась, кивнул на меня:

— Разберись, у него с зубами что-то. Говорит, не может работать.

Та, кивнув, тут же ко мне подошла, велела рот открыть и вверх посмотреть. А там и светляка волшебного подвела.

— Дырка у него там, зуб рвать надо. Я сейчас… Ай!

— Куда! — Фыркнул я, слегка палец ей прикусив. — Я там зелье прячу. Холод — он ж не навсегда, — объяснил и ей. — Ты, красавица, на десну посмотри. Отчего та мягкая — и можно ли вылечить?

Красавица хмуро покусанный палец осматривала — но крови там не было. Я ж легонечко прихватил — чуть ведь большую беду не совершила. Зуб вырвут — другой портить придется.

— Покажи зелье, — потребовала она.

— Просто десну вылечить надо, — буркнул я.

— Знать я должна, что с тобой случилось. Показывай.

— Делай, уважаемый Вер. — Кивнул Рэм. — Тайны у нас на всех нынче такие, что твоя — пустяк.

И когда их тайны стали и моими?..

— Ладно, — пришлось открывать тайник в кинжале и скидывать на скатерть два оставшихся кулька со снадобьем.

Один из которых Вара тут же растормошила да с интересом изучать стала.

— Один остался, — хмыкнул я. — Последний. Без него точно лезть не буду.

— И что, ежели такой куснуть — холод подчинится? — Навис над столом Рэм, глядя на действия ведьмы.

— Ежели куснуть — весь пеной изойдешь и сердце встанет, — хмурилась Вара. — От одной только волчьей ягоды…

— С детства привыкаешь, — отвел я взгляд, не собираясь ничем делиться.

Это у них тайны общие, а что мое — то мое и ничье более.

— Повторить зелье сможешь? — Спрашивал ведьму Рэм.

— Повторить можно. Даже улучшить, — задумчиво тронула она покусанным пальчиком губы и, прищурившись, на меня посмотрела. — Только опыты придется ставить.

— А вот этого не надо, — вежливо отказался я.

— С зубами его что?

— Полоскания дам. За день пройдет.

— День — не больше. — Кивнул Рэм. — День — это все, что у нас есть, потом меня непременно хватятся.

— Я ведь согласия не давал, — заикнулся было.

За что получил два забавных взгляда — словно взрослые глянули на ничего не понимающее дитя.

— Уважаемый Вер, разве вы не хотите блеснуть доблестью и стать спасителем Острова? — С мягкой улыбкой спросила Вара.

— Нет. — Угрюмо смотрел я снизу вверх со стульчика.

— Уважаемый Вер, как думаете, у будущих спасителей хоть раз спрашивали, чего они хотят? — Столь же обходительно уточнил Рэм. — Все, что им позволено — принять или отказаться от награды. Но вы же не дурак — отказываться?

Захотелось сделать им какую-нибудь гадость.

Я молча придвинул к себе блюдо с шоколадом и начал вот прямо так руками его жрать.

— Фу! — Возмутилась Вара.

— Пусть ест. Если меж зубов и под ногтями трупа обнаружатся следы шоколада — тем вернее мы уведем расследование в нужную сторону.

— Да что вы за люди такие! — Отодвинул я блюдо от себя.

— Не становись трупом, Вер.

— Да я и не хочу, — приуныл я совсем, осознав, что уже никак не отвязаться.

Куда ж с такими знаниями сбежать? Даже точных имен не зная — никто не отпустит, никто не поверит и никто не простит. Только дело сделать и остается.

А три горшка золота — не так и мало за одну жизнь. Да еще ту, за которую совестно точно не будет.

— Раз не хочешь — давай я тебе зарисую планировку боярского терема. Вара, нужны стило и восковая дощечка. Лучше несколько — терем тот о трех этажей.

И пошла учеба.