Была бы воля моя — предал бы я огню всю улочку кривую, с заборами покосившимися и домами пустыми.

Хоть горела она, да не раз — но видно, что нет в том ни умысла, ни старания. Ибо полыхало подворье, а с ним два других соседних, куда пламя ветер утянул — да и все. Остальное целым осталось. А так, чтобы с упрямством огню скормить тут все — этого не было. И зря.

Ибо нет лучше места для нечисти всякой, как заброшенный дом, где и свет дневной переждать можно, и всласть отобедать кем заблудшим. На Острове, посчитай, нечисти и не бывает — вот и расслабились. Тоже — зря.

Сейчас, вон, в домике другие твари поселились — людского обличия.

Третий дом я издали отсчитал — он как раз от изворота улицы влево был, загораживая дорогу. Отчего так строили — кто бы знал.

Но туда я лошадку и понукнул — та подчинилась, по глубокому снегу небыстро направившись. Ибо не наезжено тут — кому бы? Честный люд другую дорогу выберет.

А разбойничий — невольно назад на добычу глянул я, в скатерти завернутую — тому любая сгодится.

— Скоро приедем, княжич, — заодно весело сказал я мужичку, в одежды А-Шеваза ряженному, что под шубой грелся.

Тот ничего не ответил. Оборотень — вообще не разговорчив особливо. Этот и вовсе собеседник плохой, потому как все вопросы мои наперед знает, а ответы у меня же и подслушает. Так уж вышло.

Вот и ехал я, да от скуки по сторонам поглядывал. Издали — точь в точь Нив на облучке был вместо меня, шуба его, шапка его, да ссутулился я похоже.

«Главное, чтобы сразу не убили», — следил я, как лошадка нас из снега вперед тянет.

Но да иначе все одно не подобраться.

Язык мой невольно пустое место тайника в зубе трогал — заложил бы я туда отраву, да смысла в том нет. Холоду еще долго копиться, только потравлюсь ненароком. На другое рассчитываю.

А все одно — страшновато. Только в сторону все равно не сверну.

Проехали первый дом, затем второй. Всякий охотник знает — ежели смотрит кто настойчиво, чувство взгляда придет. А его и не было отчего-то. Словно один на всей улочке живой — оборотня уж считать не стану, да и мертвец тот давно…

Третий дом начался — дорога вильнула, и ветер в лицо поднялся.

«Лишь бы не соврал!» — Стоило мимо подворья лошадке пройти, я вожжи натянул, да тут же с лавки завалился, под телегу залезая.

Ошпарил снег лицо да за обшлаг завалился — да все одно я еще глубже в него нырнул, когда загудели стрелы над головой да в великом множестве!

«Есть засада, есть!» — Радовался я зло, слыша, как бьют выстрелы чужие в дерево саней, в снег уходят. Но более того — метко оборотня в княжеских одеждах гвоздят, к телеге через одежду его прибивая.

А там и холод в меня волной ворвался — ибо оборотня моего совсем убили.

«Видать, и стрелы те — не простые…»

Простыми нежить не так и просто одолеть будет.

Еще сколько-то мертвеца стрелами попотчивали, да стихло все. Словно бы присматривались — но что разглядеть-то желали?

Ежели знали, кого убивать идут, то знать должны — те, кто силой Льда владеют, кровью не изойдут. А белый кожи цвет — нам обычен.

«Нешто просто так уйдут?.. Да нет, шалишь — есть одна ценность, за которой охотятся. Без нее как уйти?..»

Заскрипели шаги чужие по снегу, да в большом количестве — человека три подходило неспешно, с довольством. Как охотник к добыче подбитой идет.

— Добегался, сукин кот, — довольно пробасил кто-то над головой. — Да все одно далеко не убежал.

— Олухи, кто ж так стреляет? — возмутился тут же другой. — Вы мне его к телеге приколотили!

— Да с телегой сожжем, — лениво вторил третий.

— А силу его как я тебе извлеку? Мне его спина нужна, а не рыло, стрелами утыканное!

— Тогда стрелы ломай, что стоишь? — Вступился первый. — И ты, Сив, помогай.

— Сделаем, княжич. — Покладисто ответствовали они.

— А до того, возницу мне из под телеги достаньте. — Да тут же клинок из ножен вышел, ежели по звуку судить.

— Не убивайте, люди добрые! — Заблажил я, словно настоящий возница и есть. — Не убивайте! Человек уважаемого Рэма я! По его наущению к вам княжича привел!

— Сволочь ты и предатель. Я таких не люблю, — да ухватился кто-то за сапог мой.

И с сапогом же и остался.

— Дурень, замерзнешь же! — Захохотал тот, кого Сивом звали, сапог отбросив. — А ну вылезай!

— Княжич! Княжич, я полезен буду! В телегу загляни, родненький! Скатерку раскрой, не поленись! — Поджимал я ноги да оглядывался, чтобы не обошли и оттуда не вытащили.

— А ну, Дол, глянь, что там в скатерке, — хмыкнул княжич.

— Ба… — Вздохнул тот после возни легкой. — Да тут кольца золотые и сережки с каменьями. Княжич, посмотри. И в каждом свертке так!

— Откуда золотишко, возница? — Не торопился княжич радоваться — хотя, судя по скрипу телеги, в нее залез. — Никак ему Рэм этим заплатил? Тогда нам вернуть придется.

— Вовсе нет, светлый княжич! — Заблажил я. — Велели мне на север Острова ехать, а там тайник у княжича под камнем был! Он часть и забрал, что полегче будет! Остальное, сказал, вторым ходом заберем, ибо сундук нужен — а так приметно станет!

— Вот где казна А-Нори всплыла, — стал голос Сива довольным.

— Стало быть, и месть мы сотворили, и с прибытком, — тут и А-Руве радость добрым тоном изволил показать.

— Любят вас боги, княжич! Одаривают! — Вступил и я. — Вы только меня не убейте! Я же вам тот дар привез!

— Боги нам и людишек на суд частенько привозят. Иногда и своим шагом до нас добираются. А ты — господина предал. — Был непреклонен княжич.

— Да не господин он мне! Служу я купцу первой гильдии Саву, он меня одолжил княжичу А-Шевазу! А потом и уважаемому Рэму велел помогать! И против той службы я ни шажочка в сторону не сделал!

— Эка жить-то хочет. — Хмыкнул Дол. — Дурень, все одно же зарежем. Сам выберешься — не больно помрешь. Упрямиться станешь — помучаем.

— А кто вам тогда место с кладом покажет⁈ Там ведь много еще! А без меня дорогу ни за что не найдете!

— Так ведь расскажешь, Нив. Страдать не захочешь — все приметы и выложишь. — Уговаривали меня ласково.

— Выложу, да там камней таких, знаешь, сколько? Год перебирать можно, ежели своими глазами не видел! Ну что вам жизнь моя ничтожная, княжичи?.. — Заныл я уж совсем печально. — Какая в ней вам польза? Откупиться тайной дайте, родненькие!

— Сив, сапог ему верни. Слышишь же — человечек полезный, на казну нас вывести желает. Пущай живет. — Распорядился голос княжича.

И сапогом моим под телегу запустили, попав в бок.

Я и ойкнул на потеху — загоготал тот.

— Слово твое, княжич, что не умру я сегодня? — Выдавил я из себя жалобное.

— Я уже слово дал, дурень. Живи, тело дрожащее. Только путаться с местом начнешь да зубы заговаривать станешь — на ремни живьем резать стану.

— Я сметливый да толковый, княжич! Не ошибусь!

— Так. А вы чего ухи развесили? Кому сказано тело со стрел снять⁈ Возница, и ты не мерзни там — вылезай, поможешь.

Я, шапку на глаза натянув поглубже да ворот выше подняв, выбрался да тело оборотня дергать за руку стал, пока руганью не погнали. Ибо только хуже сделал.

Осталось только позади стоять да причитать жалобно, но тихо.

Потом, правда, мертвеца снова мне сказали тащить — и ежели бы не зелье на силу, такую тяжесть легко бы и не поднял. Ибо оборотень — он и в человечьем обличии в здоровенного волка весом. И не важно, живой али мертвый.

Но пока складывалось ладно — и понес я мертвеца вслед за княжичем, да Сив, все скатерти с драгоценным грузом на себя навьючив, за спиной моей поглядывал. Дол — телегу взялся уводить на подворье, которое они заняли — оно четвертым было от конца улицы, и ворота в нем уже кто-то открывал поспешно.

Пока что я четверых видел, где-то еще двое быть должны.

На лица их не заглядывался — так точно во сне не придут. Да и не положено вознице взгляды наглые по сторонам бросать.

Одеты враги мои были неброско, таились от случайного видока — только ножны богатые и выдавали, что не отребье какое пустующий дом заняло. К слову, дымов издали я не видел — как грелись-то?..

Зашли в дом пятистенок — скособоченный снегом да временем, без окон, ныне тканью занавешенными да досками заколоченными — и тепло я ощутил. А там, как в комнату зашли — увидел слиток, как из золота, что в печке был. Тот алым огнем горел да бездымно, и жара от него немало было — аж под шапкой жарко сделалось. В этой комнатке еще один человечек нашелся — тот с поклоном княжича встретил и с победой поздравил, чарку решил поднести. Да был согнан строгим словом — стол посредь комнаты ставить.

— Пить на том берегу будем, — рыкнул княжич, остальных поторапливая.

Да мне велел тело мертвое в стрелах лицом вниз на стол ставить. А в угол убраться да там сесть — уже и сам я догадался.

При мне разрезали шубу да одежды на мертвеце, позвоночник обнажив — да человечек именем Дол, с улицы вернувшись, принялся к нему железо сверкающее прилаживать с пружиной стальной. Видом — серебряное, да с хитрыми зацепами да витками, будто вытягивать оно что-то предназначено. Видал я такие вещицы раньше. Вещь нередкая — силу забрать с трупа, пока в конец не окоченел.

Молоточек Дол взял да принялся серебро к трупу гвоздиками крепить — заколачивать. Ибо тому все равно уже, а гвоздями к кости — надежнее.

— Так где, говоришь, казна? И много ли взяли? — Повернулся ко мне Сив, кому то действие наскучило.

Хотел он в скатерти посмотреть — пошерудить, да княжич то богатство на печь закинул. Но и сам А-Руве смотреть да пересчитывать тоже не стал — вместо того присматривал, как молоточком работают, словно бы непорядок допускать не хотел.

— Казна-то? Да у твоей мамаши под подолом. — Отозвался я. — А взяли достаточно, да она еще просила захаживать.

— Что сказал, тварь⁈ — Замахнулся он на меня ногой.

Да и княжич на меня отвлекся вместе с Долом и его помощником, глаза округлившим.

Все на меня смотрели, когда через окно, доски перед собой развалив, огромный волк в комнату ворвался, да лапой Долу башку снес первому — кровь да мясо по стене разлетелись.

А ведь целил в княжича — да тот чудом ушел в сторону, меч с пояса выхватывая.

Затем и помощнику безымянному досталось — тому грудину порвало, сердце обнажив.

Заорал Сив дико, к стене отпрянув — там его и достало третьим движением лапы. И уже потом волк к княжичу А-Руве повернулся, довольно взрыкнув.

«А вы, бездоспешные, чего хотели-то?.. Стрелой подло убить — и все?..»

Тут же заорали и с улицы — еще два волка там веселье устроили.

«Не придет тебе помощь», — спокойно я на княжича смотрел.

Да тот взгляд перехватил. А там, словно поняв что-то, за затылок мертвеца со стола вверх дернул, глянул ему в лицо — и на меня затем. Да рванул ко мне яростно.

Но куда там — волк дорогу заступил, насилу княжич с лапой разошелся.

А ведь ловок, стервец. Да не мудрено, сила княжья А-Руве — Ветер.

— Сражайся сам, тварь! Меч бери и сражайся! — Орал он через волка, умудряясь и живым быть, да и оборотня изрядно ранить.

Ибо и в самом деле был как тот ветер — ладонью не поймать, хоть сколько ни пытайся.

— Так нет меча, княжич.

— Кинжал бери! С тела Сива прибери, тварь, да против меня встань, коли честь в тебе есть! — Вертелся тот словно на месте одном, да уже пеной оборотень исходил, не в силах зацепить.

И шкура нежити вся в порезах, и стол уже на пол свален да на куски разломан. А все одно — стоит А-Руве на ногах, мечом, как перышком, крутит.

— Ты же знаешь, что лед мой исчерпан в другом бою. Все вы это знали, когда засаду ставили. — И не потянулся я к кинжалу. — О какой чести говоришь?

— Трус! Слабак! Все одно тебя дорежу! И нечисть твою! И девку изведу! Небось, снова нашел себе ладную? Такая и мне понравится! — Скалился он, что мой волк.

А мог бы просто умереть.

Руку я свою, спокойно лежащую, к дощатому полу ладонью развернул — да всю силу туда направил, что от оборотня мертвого назад пришла. А как лед доски проморозил, им же за ноги княжича схватил.

Дернулся тот, пытаясь от новой атаки уйти — оборотень ослабел изрядно, словно каждый порез из него силу тянул, уже и несложно уклониться и простому человеку было.

Да сапоги в лед вморозило — и пока А-Руве удивленно вниз смотрел, ему оборотень правую руку по плечо снес.

Упал меч, ладонью сжимаемый, под крик боли и страха.

Да тут же и сам А-Руве свалился — ибо следующим ударом ему ноги перебило да лицом вниз на пол уронило.

А там и я с места поднялся. По крики да вопли подобрал с грязного пола серебристую приспособу, молоточек и гвоздики собрал

Затем и ножик, Нивом подаренный, сгодился — кафтан на княжиче и рубаху срезать, чтобы к голой спине добраться.

— Говорят, когда силу наживую эдаким образом забирают — особенно больно, — приладил я холодное серебро к спине взопревшей.

— Что б ты сдох, тварь!

Да от боли содрогнулся, заорал — когда гвоздь в кости оказался. Даже сознание потерял на какое-то время — но да гвоздей немало еще. Только ворочается — вот что плохо.

С пола меч подобрал княжий — пальцы мертвые на нем разжал и в руку свою взял. Да израненному оборотню голову снес — и сила ледяная снова всего меня пробрала.

Ей я А-Руве к полу и приморозил — ибо силу ветра ломить пришлось, коей в нем еще немало было.

А там дело свое доделал, да взвел пружину. Теперь ей время нужно, чтобы силу извлечь — а мне прогуляться можно, ибо от чужой крови душно тут, даром что окно разбито.

Вышел во двор — снег кровавый вокруг. По ногам и рукам посчитал оставшимся — еще трое было.

За дом вышел — там три лошадки были стреноженные да к перевязи завязанные. Те аж пеной изошлись, когда бились и сбежать пытались от такого соседства, как оборотень. Но да велено волкам было — лошадей не трогать.

Моя телега с лошадкой тут тоже была — ее с подворья сразу же убрали. Вернее, как была?.. В снегу застряла — да просто так не вытащить, далече забралась, посчитай к дальнему забору.

Вытаскивать ее смысла нет, покуда другие лошадки имеются — а что тревожные, так время еще есть, успокоятся. Рядом с человеком им привычно, а волколаков я уже прятаться прогнал. Два их у меня осталось…

Ничего во дворе не трогал — вот когда в дом вошел, принялся подсумки искать да на бумаги и свитки проверять. Карманы А-Руве промороженного тоже проверил — и, окоромя подорожных, несколько писем все-таки сыскал.

В руках покрутил да себе в потайной карман отправил. Снадобье, что там было, поближе переложил — дабы не попачкало бумагу. Все одно мне сейчас письма интереснее…

Еще раз по комнатке прошел, уже другое выискивая — и нашел, понятно. В кувшине глиняном с рисунком редкого зверя — ящерицы огнедыщащей. Не знаю, бывает ли такая в самом деле — в наших лесах ее точно нет. Но с рисунком таким завсегда греческий огонь хранится.

Осталось только, чтобы пружинка на серебряном механизме до конца дошла — но уже близко. Посредь треугольника, что серебро сверху образовывает, уже шарик светло-синий почти полностью виден стал. Еще немного — и в руку его взять будет можно. А там — месяц есть, чтобы приладить куда. Или в нужник Рэму выбросить — знатно там через месяц рванет, отмывать округу седьмицу придется, не меньше…

Себе еще можно — да любая сила не терпит соседей, это еще колдун Зер верно приметил. Только слабее стану, ежели целиком брать. Ибо лед во мне со временем местечко побольше отвоюет — а ежели ветер подселить, то останется таким, как есть.

Но, конечно, славно бы ловко да быстро двигаться, чтобы и оборотень зацепить не мог. Но я того оборотня в лед вморозить смогу — и зачем мне эта ловкость?..

На меч княжича А-Руве посмотрел — а ведь не простая вещица. Рукой когда сверху поводил, не касаясь — явно волшебством повеяло. Жаль, оставить ее придется. На скатерти с богатством краденным посмотрел — и его тоже оставлю.

Ибо что увидят люди разбойного приказа, как пепелище остынет?.. То и увидят — обворовали злодейским образом А-Руве лавку княжескую да добро тут прятали. А потом у них с нежитью что-то не заладилось, и подохли все.

Станут ли А-Руве после этого на Остров пускать? Да уж вряд ли.

Шарик силы Ветра тем временем поспел — его просто в карман прибрал, не испортится, даже ежели царапать.

Лошадку себе вывел — что без сбруи, так не беда это. Умеем и так.

Остальных, что стреножены были — отпустил, чтобы по Острову разбежались. Ибо мне только до Вары доскакать — потом и эту прогоню.

И с улицы уже кувшин с греческим огнем в выбитое окошко дома запустил. Да смотрел, как сгорает еще один княжич А-Руве. А сколько их осталось еще?..

Впрочем, я жить долго хочу. Успею.

На лошадку забрался да вперед помчал — та и сама была рада убраться от огня да кошмара.

Пока ехал, думал, что мне Рэм предъявить может. Дело я его сделал? Сделал — княжич мертв. Лавку обнес — но да виновников я ему уже подыскал, а серебро да злато не сгорит — хозяину вернется. Выходит, перед ним я чист.

Да и я, пожалуй, винить его не стану. Про А-Руве не вспомню — ибо не было меня тут, и все. Остальное — домыслы. Ласково стану улыбаться да попрошу свои три горшка золота.

Ведь и дальше мне на Острове жить.

Нив, конечно, может себя по груди бить да кричать, что княжич А-Шеваз лавку обобрал. Но все знают, что тот в то время спасал княжну, а потом и с Острова насовсем уехал. Да и ежели украл он что — отчего это все теперь в сгоревшем доме лежит, рядом с телом А-Руве?..

Да и не А-Шеваз я больше, а свободный охотник Вер. Вон — две руки у меня, а краску с волос велю сегодня же смыть.

В общем, не станет Рэм на Нива давить. А сам тот промолчит.

«Нож его у меня остался — вернуть, что ли?..»

Да как-то уже не хотелось — много памяти в том клинке.

Пока скакал — все одно не расслаблялся. Могли ведь и у дома ведьмы кого оставить, чтобы подловил.

Хотя в такое слабо верилось — засаду ставили плотную, дабы сразу убить. А рядом с Варой все дома жилые, чужих не пустят — да и о тех сразу слух пойдет. Проще новую засаду готовить в удобном месте.

Ибо ежели просто на улочке сойдемся — я и порезать кого могу. А своих терять никто не любит.

Но все одно — маетно было на сердце. Словно позабыл что-то, а что — не понять никак.

Все ведь верно сделал, всех на ходу обошел, все придумал так, что Рэму теперь проще А-Руве дорожку на Остров закрыть, чем на меня зло смотреть. Ведь и в постель к Варе пролез, и шептать теперь ей на ушко всякое могу — а та ему нужна.

Нужна… Нужна ли?.. Замена ей уже есть. И знает слишком много — о том, что Рэм княжича извел по своему хотению. И говорить об этом может громко, когда о смерти моей узнает.

Я-то жив, но Рэм в уме держать должен — недалече от Вары пепелище будет, где тело мое найдут. А значит, у Рэма времени почти и нет — ибо горит уже тот дом на чумной улочке, дымом к небу стелется! Не мести ее он бояться станет, но огласки.

Галопом я коня пустил — по знакомым местам, к переулку уже родному. Там до калитки знакомой спешился и коня отпустил.

И странное чувство обуяло — ведь торопился, волнением себя изводя, а не видно ни толпы скорбной, не слышно криков. Обычный день вокруг — хоть тот и к ночи уже тянется. Дом Вары не горит, телег рядом незнакомых нет. Обычно все.

«Может, и надумал я себе? А с Варой Рэм как-то иначе договориться бы смог?..» — Шагнул я вперед. — «И сама Вара уверяла, что свет на Рэме не сошелся — есть кому ее защитить. Про княжича же и смолчать может — ежели привыкла тихо мстить, а Рэм о том знает… Да и зачем ей на Рэма яриться-то? Подумаешь — прихватили меня враги из прошлого, такое бывает. Проплачься — да отомсти, раз они горе тебе принесли. А Рэм — тот ни в чем не виноват. Рэм — наоборот — поможет этих А-Руве сыскать. Не бесплатно — но когда иначе было?..»

В общем, почти совсем себя успокоил и до калитки дошел.

А потом понял, что Ухо не лает. Он, конечно, любитель и поспать — не меньше, чем кушать вкусно. Но завсегда издали меня чуял. Сейчас — молчит.

Нож — тот удобно под рукой лежит. Зелье для льда — рано для него все еще. Вот зелье для силы — его снова выпил, ибо старое выдохлось.

Да в калитку зашел, громко окрикнув.

— Я пришел!

Уж после такого Ухо даже запертым бы слышно стало. Но вместо того — шум из дома послышался, да Лала оттуда выскользнула. В платьице своем простом — как с утра была, да радостная.

— Вернулся! — Руками всплеснула. — Вот хозяйка, как придет, обрадуется!

— А сама Вара где? — Стоял я у входа, по сторонам глядючи.

И вроде ничего не изменилось — все на местах.

— Позвали ее, роды сложные. А Ухо — тот за ней увязался. Цепь ведь порвана — не удержали, — повинилась она, руки к груди прижав.

— Вот отчего я его не слышу, — кивнул я, выдохнув.

— А я ужинать тебе сготовила! Пойдем? — И глазки прячет.

Руку к ней потянул — отпрянула.

— Остынет ведь! — Губки надула. — Смотреть люблю, как едят. Ну пожалуйста!

— Тогда потом буквы Г и Р повторим. Все ли у тебя для учения готово? — Строго вопросил.

— И бумага и чернила, и перо востренное, — кивнула та. — Стараться буду! Ну пойдем, стынет же!

— Ага, сейчас. Только дичину приберу, а то Ухо опять ночью залает всю, — буркнул я да мех волшебного соболя, все еще петлей связанный, со стены снял.

— Вот-вот! Снова спать не даст! — Чуть не плясала дева на месте.

— Все, иду уже, — забрал я мех и ей на дверь в сени указал. Мол, открывай.

А как отвернулась — петлю ей на шею закинул да, ногой о спину ее оперевшись, резко на себя дернул.

Заорало, зашипело все вокруг — день серой хмарью обернулся, а меня мотнуло в сторону так, что чуть меха не отпустил.

А там и сам я не удержался — заорал, когда огромную паучиху, что восемь лап на все подворье раскорячила, увидал перед собой. И только голова у нее человечьей и осталась да руки — что через волшебного соболя удушить тварь паучью мне не давали, с петлей боролись.

Дернулась да зашипела — и меня волоком к ней понесло. Ударила лапа черная рядом, да скособочилась паучиха — ибо слишком близко к голове был.

На глаза ее глянул — а там болотная тина на меня смотрит восемью зрачками да ненавистью исходит так, что больно в висках.

— Пус-сти, человечек! Пус-сти, иначе мозг через глаза жрать стану, кишки тебе распущу да на прокорм воронам вывешу! — Заскрипел голос из уст сахарных. — Повинуйся Хозяйке Смерти!

— Тебе на Остров хода нет! — Всей массой на удавку приналег, да все одно еле к земле склонил.

Засмеялась та, закаркала.

— Ежели не пустят, — сладким голосом Лалиным сказала, да башкой мотнула — меня и понесло, о камень терема ударило.

Да не смел я удавку отпускать — ибо как слабину дам, так и конец мне придет.

«Но делать-то что⁈» — Чуть не взвыл я, когда на себя паучиха дернула да снова попыталась на острую лапу насадить.

Рискнул — руку отпустил да нож взял. И тем пырнуть ей в шею попытался.

Расхохоталась паучиха злобно — ибо бестолку, хоть и попал — от удара сильного тот из руки скользнул да на землю упал. Совсем безоружным я остался.

— Муки тебя ждут, болью захлебнешься. А до того — буду подруг твоих жрать, а ты смотреть станешь! А потом и тебя их жрать заставлю — люблю я такое! — Да закаркала злобно. — Спешить надо, пока ужин теплый!

«Живы! Живы они!»

Значит, не только за себя борюсь. Значит, обязан победить — только как?..

Зелье снова заложить — и хоть каплю льда достать?.. Да супротив самой Хозяйки Смерти — только отравиться этим.

«Отравиться…» — Зацепился я за мысль. — «А ведь и верно — только отравлюсь им. А если совсем много зелья взять — умру совсем…»

И вновь рискнул — да горсть зелья, что храню при себе, всю в рот себе засунул, в ком пережевывать начал.

Расхохоталась вновь паучиха.

— Не уйдешь от меня легкой смертью! Не пущ-щу я к Госпоже! Стану забавляться, жилы из тебя тянуть. Кожу стяну, барабан сделаю — и сам играть на нем станеш-шь!

Жевал я дальше, чтобы все оболочки прокусить — и яд этот чуть льда моего выпустил, да и тот на лечение тела ушел.

Смотрел я на зубы оскаленные, злыми словами пугавшие, да удавку тянул.

Уже и мне самому поплохело — через все зелья лечебные начал яд меня одолевать. Значит, готово. Попытка только одна — но когда иначе было?..

Где-то в сарае заброшенного подворья встали два волколака в человечьем обличии друг напротив друга. Да один из них, косу ржавую да забытую подхватив, чудовищным ударом второму голову снес.

И сила холода в меня богато влилась, сомнения отринув.

Ибо ринулся я вперед, к паучихе — да устами в ее вцепился, целуя. А пока опешила та — свою голову к ее приморозил, да толкать ком ядовитый в ее глотку стал.

Сплелись наши языки яростно — ком тот толкая от себя. Но да неопытна тварь в поцелуях, я ловчее буду — и, напоследок губу ей куснув, дернуться заставил, да проглотить все.

И удавку натянул, чтобы дальше шеи не прошло — там гнило, там кожу ядом разъедало.

Бесновалась тварь, лапами все вокруг крушила — били те о стены терема, крышу бани разворотили, колодец снесли и землю взрыли.

Но куда там — уже и не скинуть меня, насмерть примерз в последнем поцелуе.

А там — чую, слабеть стала. Лапы паучьи подогнулись, осела вся, чуть меня не задавив.

Не отпустил — наоборот, сильнее удавку тянуть стал. Дернул еще раз — да вся башка ее с шеей на моей удавке и оказалась.

Лед отпустил, осмотрелся — там, где ком ядовитый застрял, всю плоть разъело. По этому месту и оторвало.

На колени рухнул, сил не чуя, да на разгром вокруг посмотрел.

Стены — те точно заново переложить лучше. Да и крышу перестилать. Ладно хоть терем у Вары большой — с секретом.

Дернулся — ибо где-то живы быть они должны, и ведьма и Лала.

«Только бы это сжечь», — с неприязнью на мертвую Хозяйку смотрел. — «Ибо кто знает, что ждать даже от трупа эдакого. Никак восстанет, и что — снова целовать?..»

Но за меня эти сомнения решились. Обернулась башка да шея пеплом прямо на земле — грязным да зеленоватым. Да вместо них шарик темно-зеленый лежать остался.

Руку я к нему потянул да еле отдернуть успел — ибо выстрелил тот острой иголкой к ладони. Пришлось его горемычным соболем вязать — его хоть и тоже проткнул, но до кожи уже добраться не мог.

По сторонам посмотрев, в баньку его приладил — под стропила наверх. Такую вещь никак оставлять нельзя. А что с ним делать — потом придумаю.

И стал Вару с Лалой выкрикивать. Сначала в дом рванул — ведь туда Хозяйка Смерти звала. Но там не нашлось никого, все комнаты проверил. В бане хоть и был — тоже сунулся. Да потом, наконец, углядел, что двери в сарае не до конца закрытыми стоят.

А ведь там у Вары никогда ничего и не было.

Створку сдвинул широко, чтобы свет вечерний зашел — и отразился тот на тонкой паутине, в которой весь сарай закутан был.

А на паутине той — два кокона висят. Один побольше, второй чуть меньше.

Напролом не стал ломиться — палку со двора взял, там их после паучихи полно от разломанной крыши, да паутину тронул. Разрезало ту палку, словно масло под ножом горячим.

Тогда холодом стал морозить паутину — и тогда сломалась под нажатием. Но все одно — небыстро вышло, ибо холода во мне не так и много осталось, а последнего оборотня жаль.

Не всю морозил — участками, где линии сходятся. Да потом одеял из дома натаскал, вниз стопкой сложив и последнюю линию обрезал — чтобы кокон на мягкое упал. Так и со вторым справился.

И уже потом вскрывать коконы принялся — страшно в один миг стало. А вдруг и не живые уже?..

Ткань у коконов иная была — не резала, но и себя разрезать не давала. Разматывать пришлось — с первой попытки ножки симпатичные нашел, Лалины. Потрогал — теплые, успокоился. Потом озадачился — отчего молчит тогда? Пощекотал — что-то взвизнуло внутри.

Живая.

С Варой так же вышло — сначала ноги показались ухоженные. Пощекотал — обещала руку сломать, ежели продолжу.

Тоже жива.

Ну и потом разматывать их с другого края начал, понятно. Там уже и сами помогали, как плечи освободились — ими двигали. Вернее, Вара-то помогала, а Лала целоваться лезла. Стал ее целовать — Вара ускорилась.

Потом обратно вышло — Вару целовал и успокаивал, что кончилось все.

— Ушла Хозяйка? — Не верила она.

— Совсем ушла. Только лапы на подворье твоем откинула. Выйдем — сама увидишь.

— А… Как? — Растерялась совсем ведьма.

— Да вот так.

— Княжич… Вер… Ты шутки не шути. Ежели вернется — нам бежать надо срочно!

— Шумная ты, пойду Лале лучше помогать. Она мне сразу верит.

Но не удержалась ведьма — как была в коконе от щиколоток по живот, так и запрыгала в таком виде на подворье.

Далеко не ускакала — с проема ворот ведь все видно.

— Ох…

— Угу, — поддакнул я, Лалу целуя.

Ибо освободить еще успею — а кислятину от Хозяйки Смерти чем-то сладким заесть хотелось. Устами вкусными, например.

— Надо срочно все лапы в заготовки переводить! — Требовательно ведьма заявила.

— Ага, — оторвался я только на мгновение.

— Ты не понимаешь! Тут такие зелья сварить можно — князья в ногах валяться будут!.. Вер, охальник, ты ее еще в коконе оприходуй!..

— Есть у тебя дельные мысли, Вара, даже в самый сложный час.

— Я и говорю — зелья срочно надо варить! Сила из останков в рассвет уйдет! Вер! Ты чего штаны стянул⁈. Изменщик!.. Так, не иди ко мне! Вон, лежит — ее трогай!

— Никогда изменщиком не был, — подошел да подножку сделал.

И там в коконе обратно понес, к Лале прилаживая. Да меж ними лег, обняв. У них-то руки все еще не свободны — но мне итак хорошо.

— Штаны-то чего одел?..

— Да совестно стало. Вы ж висели там, болит, поди, все.

— Заботливый, — фыркнула Вара.

— А у меня и не болит ничего.

— Молчи уж. Я все одно не разрешу. — Передумала ведьма.

— Мне тут княжна одна сказала, что ежели со смертью водиться, детей не будет. — Бросил словно невпопад.

— Есть такая беда, — дернула плечиком Вара.

— А тебе хотелось бы?

— О несбыточном не думаю никогда. Вредно это.

— Ребенка на руках покачать? Мамой звать учить?

— Вот чего ты больно делаешь, Вер?

— Так ведь можно запрет обойти. Лала от волшбы далеко стоит. Себе родит — а тебе часть радости достанется.

Вскинулась было, да много ли поделаешь в коконе паучьем? Он терпению быстро учит. А там и всерьез притихла.

— Я подумаю. Но пока не решила — под корень тебе все срезать али согласиться. Ибо кот ты гулящий, сразу видно было. — Вздохнула тяжко.

— А какая княжна тебе сказала? — Мягко спросила Лала.

— Да, что за княжна⁈ С кем ты сегодня шашни крутил?

— Она целоваться умеет хоть? Отчего у тебя губа поранена?

— Яд это, — отмахнулся я.

— На устах ее яд был⁈ — Охнула Лала.

— Нет, это от другой.

— Блудливый ты кобель!

— Сами размотаетесь, — и с тем ушел, на негодования за спиной не оглядываясь.

Вернулся, ясное дело — с сапогами теплыми да шапками. Замерзнут же. А паучья нить — лучше всякой шубы грела.

И во двор направился. Да там, после поисков, нашел пса своего. Видно было — бросился, да сломало его злой магией. А там, как ненужную вещь, подальше закинули — меж баней и забором, от взгляда укрыв.

Доставал его бережно. Потом, на вопли из сарая внимания не обращая, на огороде из обломков костер ладил.

И пса своего огнем проводил — ибо жил честно и храбро. Мало ему отведено было — но каждый день счастлив был.

Потом уже с коконами помог — изрядно притихшим и присмиревшим девам. Да на возню их во дворе принялся сидючи смотреть.

Вара от сырья для зелий отказываться не пожелала — а Лала вдруг научилась ей поддакивать да мысли предугадывать. Спелись.

— Как она вас так подловила-то? — Спросил я. — Хозяйка эта.

— Ей, Вер, и калитку открывать не надо. — Отозвалась ведьма.

— А говоришь — на Остров ходу нет.

— Разберусь, отчего так вышло. — Сощурилась та недобро. — Вер, скажи мне лучше, не видал ли ты черно-зеленого шарика?..

— Нет.

— Его касаться нельзя — предупредить хотела. Сразу меня зови. — Строго та произнесла.

— Конечно позову. — Кивнул я. — Еще что сегодня было? Приходил кто?

— Не было никого, как ты уехал.

— Лала, а ты что сказать мне хочешь? — Заметил, что замялась та.

— Мне Вара сегодня сто золотых предлагала, чтобы я съехала на неделе. К дальним родственникам, что письмом зовут!

— А ты?

— А я согласилась, как ты учил.

— Впредь наедине такие вещи говори. Но — молодец.

Ведьма на Лалу угрюмо глянула, с хрустом клешню паучью переломила.

— Я все монетки верну, госпожа! Недалече они.

— Да уж, — буркнула Вара да в терем ушла.

Лала тут же на коленках моих оказалась да в ухо зашептала:

— А еще барыня спрашивала, отчего я такая грамотная, и какие еще буквы знаю. Интересно ей весьма.

— Хм.

— От иных объяснений красная вся стала. И потом золото предлагать стала.

— А знаешь ли ты, Лала, что учеба наша сегодня жизнь нам спасла? Я только потому Хозяйку и одолеть смог.

— Так я сразу поняла, что грамота — дело полезное!

Объяснять, как подловил Хозяйку, не стал — покивал просто.

— А ты ее в какую букву изогнул, что она не выдержала?..