Выходил от травника уже затемно — короток зимний день. В ином городке вместе с заходом солнца и жизнь, посчитай, до утра смолкает — только если по нужде великой в темень ехать захочешь. Можно, конечно, вознице фонарь дать — пускай над головой вешает да правит, куда ему видно. Но там, куда приедешь, все одно скорее всего спят — толку глаза ломать, когда разглядеть ничего нельзя. А лампы жечь — недешево, проще уж утра дождаться.

На Острове к вечеру светляки зажигают — и хоть пешком до утра броди, ежели вожжа такая под хвост попадет. Опять же, торговые лавки, трактиры, дворы постоялые — все готовы до утра гостей принимать. И до лекарей — тоже доберешься, не помрешь.

Теплый тот свет, волшебный — даже тень от него не острая, не резкая, а приятная. Словно бы солнышко малое — и много их, все улицы большие, посчитай, в этом добром свете.

Каким мир дивным и чудесным кажется, когда в кармане шесть дюжин золотых лежит — не передать!

«Княжич А-Шеваз обещал с ростовщиком говорить — вот он пусть и разговаривает», — вздохнул я довольно. — «А охотнику Веру еще дом обустраивать».

Опять же, травника ничуть не жаль. Со злом связался — так пусть рассчитывается как умеет. Или Рэму плакаться бежит — а тот и скажет, что обманул его тот княжич, все себе прибрал. Такой вот у него скверный нрав.

Ибо есть у меня на этого Рэма управа — надо только живым остаться.

В кармане потайном окромя мешочка с золотом еще три вещи прибавилось — зелье, свежесобранное Витом под моим присмотром, правильное, без добавок. Еще — малое зелье силы, им же подаренное. И письмо со списком сотоварищей этого самого травника, огня избежавших.

Его-то — письмо это — я из кармана потянул, стоило вознице подальше сани отвести.

— Нив, здесь останови, — прикрикнул я, чтобы услышал.

Тот, головой покрутив недоуменно — одни ведь заборы высокие кругом — приказ исполнил да обернулся.

— Травник этот сведения дал важные. — Принялся складывать я письмо плотненько, чтобы, ежели что, и в ладонь поместилось. — Необходимо их немедля к уважаемому Рэму доставить, в разбойный приказ. — Выговаривал я озадачено. — Сам я туда, как понимаешь, не ходок — все дело загублю. В общем, Нив, на тебя одна надежда. Дело срочное.

— Так, а ежели не на месте он будет? — Зачесал тот затылок под шапкой своей. — Мне ведь, княжич, тебя домой везти — не близкий свет, а потом обратно воротиться.

— До возчика какого довези — оттуда к Варе сам поеду. А ты спеши к уважаемому Рэму, пока он со службы не ушел. Но ежели уехал — все одно прознай, где живет, и к нему езжай. Письмо никому другому не отдавай! Вон, в подкладку шапки спрячь, ножом подпори — потом заштопаешь. — Торопил я.

— Дело-то вроде не хитрое, княжич. Только ведь могут и руки скрутить да на дыбу потащить… — Мялся он.

— За что? Да он тебя потом монетой наградит, не бойся.

— Так не уважаемый Рэм, а присные его — ежели того не будет… Они ведь страсть какие любопытные бывают к тем, кто причину сказать не может.

— А ты пригрози им уважаемым Рэмом. Не станут они его человека трогать.

— Так я не его ведь человек! — Возмутился Нив.

— А они разве знают?.. Слушай, ну в самом деле — волколаков не убоялся, а тут весь сгорбился.

— Так там почище волколаков служат…

— Али ты у меня опять золотой выкручиваешь? — Возмутился я в конец.

— Нет, что ты, княжич! Все исполню! Эх… — Чуть дернул он вожжами, да лошадка вперед пошла.

— От себя серебрушку добавлю, — с ворчанием добавил я. — Ладно. Если спину испортят — тогда и золотой. Но чтобы не нарывался мне — прознаю ведь!

— Вот уж, спину за золотой не жалеть…

Зажрался — не иначе. Люди за золотой, вон, сколько работать должны. А этот — спины ему жалко.

— А ежели уважаемого Рэма не будет и адрес не дадут — талдычь им, что жалобу подать хочешь. На этого сотника именем Сол, что тебе телегу повредил — уважаемый Рэм ведь ему начальник. — Пришла дельная мысль. — Тогда и спина целой останется, и дело не испортишь.

— Ежели так, то сделаю. И жалобу — подам! — Кивнул тот ворчливо. — Я пока стоял, проверил — они же две бляшки серебряные мне с хомута срезали! И не абы какие — а на удачу навешанные людьми знающими. Не стража, а ворье! Тьфу!

Я поддакивал, дальше только слушая ворчания Нива. Пусть жалуется — это и хорошо будет.

До ближнего постоялого двора он меня доставил — и хоть местечко победнее, нежели там, где воеводы проживают, а все одно телег, на сани поставленных, немало стоит. Для питейных заведений только началось все — вот и свозят тех, кто ноги ломать по снегу не хочет. А потом допоздна им скучать, покуда по домам люд разойтись не захочет.

— Ну, бывай, — кнут подхватив, спрыгнул я с телеги.

А Нив, что-то под нос себе простонав — не иначе, на жизнь жалуясь — разворот заложил да лошадку подстегнул, в сторону главных улиц помчал. Быстро управится — значит, и мне торопиться следует.

Сам я немедля другого возчика свистнул — и к тому, кто первее сани с места стронул, сел.

— Доброго здоровьичка, княжич. Куда править прикажете? — Новый кучер оказался немолод, волосом седой и облезлый, как шапка и шубейка его.

Зато сани держал в порядке и шерстяные одеяла, что вместо мехов тут были, чтобы ноги укрыть, чистыми оказались — касаться можно без желания мерзкого оттереть руку о снег немедленно.

— Недавно я приехал, возница. Хочу северный берег посмотреть. Туда меня вези.

О цене говорить не стал — оно ведь все равно мало не попросит, а много требовать побоится, чтобы кнутом вместо серебра не заплатили.

— Как изволит княжич. Да только, ты уж не гневайся, разрешить спроси. Нет ли у тебя на сердце боли какой?..

— Странные вопросы задаешь, — удивился я и в самом деле. — Не по чину тебе ответ давать, но уж слушай: нет. Спокойно мне на сердце. Отчего спрашивал?

К вдовам веселым, что ли, хочет предложить поехать?..

Тот возница лошадку понукнул, да и поехали мы тихонечко.

— Да северный берег — он плохую славу имеет, княжич. Кого горе снедает, тот норовит добраться да головой о камень вниз. Берег тот высок, волна о скалы далеко внизу плескает.

Я аж расхохотался.

— Ты меня за такого малохольного принял, что ли? Вот дурак.

— Прости, княжич. Да все одно — обязан был спросить. — Заупрямился он. — Ибо после хмельного дела кто на северный берег едет — те, посчитай, через третьего обратно не воротятся. А я такого тебе, княжич, не желаю — оттого и не повез бы, хоть золотой мне давай!

И сам себя завел, и сам разозлился. Странный человечек.

— Обратно вместе поедем, не беспокойся. Али ты сам для себя четвертым решил быть? — Хмыкнул я.

— Вот уж нет, у меня семеро по лавкам, да тесть — умишком скорбный. Без меня пропадут, — заворчал тот.

— И у меня дела еще остались, старик. Ты лучше скажи — ежели людишки так себя не жалеют, отчего за берегом пригляда нет? Чтобы пьяных стреножили да проспаться давали. А в иных дурных — мудрость плетьми вколотили?

— Так раньше был пост, княжич — как не быть? Года три назад уж точно… Да в весенние грозы каждый год там все горит — место высокое, такое гроза любит. Устали заново отстраивать. Теперь и не осталось ничего, одни пепелища. Деревьев — и тех, посчитай, нет. А ветра там такие, что до костей пробирает — не хотят там службу служить… Да и свободен наш Остров, — с досадой добавил возница. — Хошь — торгуй, хошь — в батраки иди. А хошь — головой вниз, ежели не сложилось. Река тело приберет.

Вот уж и верно я Лале говорил — становится река божеством. Уже и капище у нее есть, и жертвы себе принимает. А что четвертый через трех вперед шагает — еще не обязательно по воле своей это, а не нашептанное волной решение. Ежели так, то и самому поберечься надо.

Ибо стало впереди черным-черно — ни светляка. И только если приглядеться сильно — видно, как чернота северного берега от черноты неба линией расходится. Это все от того, что яркие улицы за спиной — они подсвечивают дорогу, они и темени впереди глубину придают.

Ничего, выедем — светлее станет. Еще не ночь, да и небо чистое — луна будет.

Дорога, между тем, изрядно вверх взяла, да и та уже не чищена. Так — еле следы от полозьев проглядывают, по ним и катим. Скоро уже.

— А что, возница, умеешь ли ты петь?

— А как же. Какой возница не умеет? И «Страду» могу, и «Поле-полюшко», и воинские знаю, и про деву, что ромашки для милого собирает.

— Веселую какую давай. Да горлань так, чтобы на другом берегу подпевать могли — я тебе потом на лечение серебрушку дам.

Ибо уже плескала волна недалече. Нельзя ее слушать, совсем нельзя — божество не пересилить мне.

— Тогда про деву, — хмыкнул тот довольно.

Да стал орать так, что песня та явно была от хряка, которого от корыта на забой за ногу потащили. Нет, ну слова «дева» я слышал — а дальше только морщиться приходилось. Такое и божество не всякое перекричит — побрезгует просто.

— Вот твой берег, княжич, — почти сразу же прервался возница да остановился.

— Ага, вижу. Ты пой, хорошо у тебя получается. А как закончишь — заново заводи на радость сердцу.

В снег я спрыгнул — думал, провалюсь по колено, а тут жесткий он, ледяной почти. Осторожно идти надо — скользко.

Обернулся, места примечая — ну да, видно под звездным небом лучше стало. И остовы горелых домов как на ладони, и деревья, в уголь пережженые, да все ветви к реке тянущие — их тоже. Безлюдно — ибо нечего тут делать в самом деле.

Да и про ветер не соврал возница — снега нет, а все одно лицо словно крошевом обдает всякий раз. Будто волна, что далеко внизу о скалу отвесную бьется, мелкой взвесью даже сюда достает — и, промерзлая да мелкая, прямо по щекам стегает.

А река — та стальной полосой с севера идет меж черных берегов. Свет звезд в ней и отсветы луны низкой в ее черноте тонут — весь мир бы поглотила, ежели волю ей дать.

— И та де-е-ева-а да гово-о-ри-и-ит! Другому обеща-а-ан-а-а!..

Поежился аж — ему бы людей пытать. Но слушать надо — ибо шепчет волна, даже через крик слышно. Шепчет вперед шагнуть, проблемы на берегу отринув. А она отомстит за меня, а она не забудет никого. И льдом моим станут волны ее сильнее, и до всех доберется.

— А ты-ы, говор-и-ит, подо-ол подними-и-и!

Фу, ну и мерзость — головой мотнул я да назад отступил. А ведь шагнул — всего на полшага, но ближе к обрыву оказался…

— Ро-ма-а-а-а-ашки-и-и!..

— Ага, они самые, — буркнул я, усилием воли только на берег глядючи.

Нет, тут никто не выберется из людей — скал немало острых у берега, волна сильно о берег бьет. И плот разломит, и брюхо пропорет — оттого незачем с этого края Остров беречь, река сама справится. Вот и нет никого из стражи.

Разве что кто чудом доберется да тропку себе разыщет — по скале подняться за выступы каменные и корни гнилые, из земли торчащие, цепляясь. Но и тогда за его жизнь никто медяка не даст — ибо чудовищная сила нужна, чтобы такое содеять. А после ледяной воды — так и вовсе упасть обречен. Второй попытки река ему не даст. Но то — человек не пройдет… А нежить, что волчьим и людским обличием владеет одновременно — может и сподобится.

Даже отсюда я видел, как можно с выступа на выступ перескочить волчьим скоком, а дальше руками человеческими вверх себя подтянуть и дальше идти. Не людская тропа выйдет — но иная и не нужна.

«И зачем только гнал я волколаков на север, от жилья подальше?..» — Сам на себя досадовал.

Впрочем, тогда про А-Руве и сговор их с Рэмом не знал. С чем иным и сам бы справился, но раз так вышло — придется их обратно воротить.

Только через этот берег их вести — как бы не всех лишиться можно.

В общем, думать надобно.

— Но он прозна-а-ал!.. И деву ту-у!..

— Красиво поешь, возница, — обратно я вернулся. — Я аж слезу пустил.

— А то ж, — довольно кивнул он. — Эта мне особо хорошо удается — даже тесть признает. Так я допою, княжич?

— Давай, — забрался я на сани.

— Тогда с начала куплета начну. Ро-ма-а-а-а-ашки-и-и!..

Рука сама к кнуту потянулась. Но да — лучше так, чем в черную волну с головой.

Выехали мы обратно — а там вскорости и светляки свое взяли, темень разогнав, и страхи иные поблекли, несерьезными показались. А из бед — только возница, вдохновенно поющий, что даже окрестных псов, залаявших, перекрикивал.

— Теперь на зеленый переулок меня вези, к ведьме Варе.

— Как велено будет. Да только в такую темень к ней ехать — зря время терять, княжич. Не примет она.

— Я у нее руку лечу.

— Ой, а я и не углядел. — Обернулся тот стремительно и всего меня осмотрел бесхитростно.

Рука моя якобы болезная — та под камзолом, да камзол под шубой. Немало кто просто мех на плечи накидывает, рукава свободными оставляя. Мог и не заметить.

— Ты ли будешь тот княжич южный, что тыщу золотых ведьме за излечение обещал? — Смотрел тот с любопытством великим.

— Врут, возница. Не тысячу. Сотню всего.

— Ну, тоже деньги большие, — кивнул тот, за дорогой снова следя. — А все одно — за руку и тыщи не жалко, ежели деньга имеется.

— Не жалко, прав ты.

— Видать, продешевила ведьма, — со смаком произнес он.

— Ты много языком не болтай, старик. Мне и старых слухов по горло хватит, — усмехнулся я.

— Да я никому! — Возмутился тот. — Княжич, а вот скажи — тысячу золотом, оно как удобнее возить? В сундуке али как?

— В сундуке никак нельзя. Украдут же. В кошели надо крепкие да волку зачарованному скормить, чтобы в брюхе своем носил. А он — и охрана себе будет, и сбежать сможет.

— Вот как оно, значит… И что, вся тыща в том волке?..

— Совсем ты, старый, из ума вышел. Как тысяча монет в одном волке поместится? Несколько тех волков. В одних и ничего нет, только злоба безумная к каждому, кто руку протянуть к хозяйскому золоту решится.

— Я о таком и не слыхал никогда.

— Много ли ты знаешь, на лавке сидючи. Я, думаешь, как руку потерял?

— Как? — Волновался тот да губами шептал — не иначе, повторял да запоминал, чтобы дружкам своим передать.

— А волку скормил за службу.

— Вот это да!.. Нет, ну руку, да еще правую… А много ли волков, княжич?

— Все тебе скажи, старик. На дорогу смотри лучше. А болтать станешь — так иной раз обернись, вдруг волчьи следы за телегой твоей идут?

— Ты, княжич, не губи. Никому я ничего не скажу!

— Не скажешь — так чего бояться, — скрывая ухмылку, ворот шубы я вверх поднял.

Притих человечек — испугался. Так в тишине благостной и доехали.

По сторонам посмотрел — нет подводы Нива, и следов его саней свежих у околицы тоже нет. Значит, или не обернулся еще, или решил после дела, что до утра не нужен мне — раз уж я к ведьме поехал. И то, и другое — славно.

Калитку я уже как к себе домой открывал, без стука — все одно она всегда открытая стоит. А дураков просто так к ведьме ходить — если и были, то перевелись давно.

Зашел, над воротами светляк горит — Ухо на цепи скачет, радостным лаем заливается. За ним, на облучке у баньки — Лала сидит, отчего-то грустная. Но меня увидела — обрадовалась, на ревность собаке первой до тела добралась. Да обняла осторожно — вдруг оттолкну.

— Чего не весела? — Сам уже обнял да в щеку поцеловал.

— А вот, ужин твой не сберегла, княжич. — Виновато посмотрела та на крыльцо.

Где две тарелки с кашей стояли — да все основательно собакой объедены.

— Уснула я, не услышала хозяйку. Тебя голодным оставила. Прости. — Лицо в вороте моей шубы спрятала.

А Вара скажет — специально собаке еду мою скормила. Ох уж далеко их ссора зайти может, нехорошо это.

А ведь мне и самому скоро с ведьмой ругаться — и если в спор имя Лалы та вплетать станет, то уж точно не договоримся.

За подарком ехать надо. Ну и Лалу — тоже покормить.

— Так ты и сама голодная осталась. А ну здесь жди. — Быстренько вышел я на улицу да по сторонам посмотрел.

Не успел еще возница уехать — так что свистнул пронзительно, чтобы обернулся тот, да рукой к себе махнул. Тот понятливый — живо обратно поехал.

— Собирайся, в трактире отужинаем.

— Ой! — Обрадовалась та да в баньке скрылась — переодеваться.

В доме Вары свет зажегся, но пока стоял да ждал я — никто на крыльцо так и не вышел. Сильно та зла — тут и гадать нечего.

Лала вышла, выпорхнула — да, собаку перепрыгнув, ко мне встала, чуть ли не притаптывая. Вон как ей в четырех стенах сидеть надоело — да и понравилось, наверное, в городе гулять.

— Поехали, барыня. — Руку ей предложил да калитку за нами прикрыл.

Как отъезжали — назад обернулся. Стоит темный силуэт у окон да вслед нам смотрит.

— Возница, а знаешь ли место, где в это время подарок добрый прикупить можно? Женщине красивой.

— А как же! Немало таких. — С важным видом покивал он. — Туда везти прикажешь?

— Только место выбирай, чтобы сердцу приятно было, а не так, чтобы подарок потом под замком держать. Красиво, но не дорого. Все ли понял?

— Это тоже понимаем, княжич.

— Потом отужинать желаю с барыней. Тоже подумай, куда везти будешь — надо так, чтобы спокойно нам двоим быть, и мужичье всякое не глазело. Других княжичей, что в друзья лезть станут — тоже сегодня видеть не хочу.

— Знаем и такое, княжич.

— Золото ты, а не человек, возница.

— Благодарствую, — зарделся тот. — А, может, вам и барыне спеть еще?

— Слишком уж хорошим не будь, старик. А то приревную, что барыню мою увести хочешь.

— Да куда мне, княжич.

— Вот и правь спокойно, а я тишину послушаю. И без того сегодня много радости.

А сам в думы впал прежние — доберутся ли оборотни мои через Тихую?.. Рэм говорил, ежели добрый плот сколотить, то и войско переправить можно.

Но в том разговоре памятном ни о жрецах, что ветер усмирить могут, ни о жертвах, коими реку подкупить решат — ни слова не было. А войско без такого не пойдет никуда.

Или проскочим?.. Нежить — она холода не боится, а острый камень волшебную шкуру вряд ли прорежет, даже если напорется. Сил же в них немеряно.

Только плот соорудить — нежить не умеет.

Зато я могу. Заставить, волю свою навязать да указать, как правильно. Или же — у рыбаков украсть, в темноте подобравшись. А там — на стремнину выбраться и надеяться, что не сразу плот разобьет.

Можно попробовать. Вернее — обязан я это делать, ибо одному мне тяжко придется. А иного пути нежити на Остров нет.

— Княжич, — шепнула Лала. — А подарки ты для Вары покупать будешь?

— Для нее. — Кивнул я.

— Я помогу, — вжалась та мне под бок.

Чтобы ведьма меня потом подарком попрекала, даже будь тот сто раз хорош?

— Нет. Ты себе выбирать станешь. — Украдкой проверив, не смотрит ли кто, в лобик ее поцеловал.

Девку бы просто повалил, но раз барыней едет — нельзя приличия нарушать.

— Ой! Правда? — Обрадовалась та.

— Только ежели выходить я стану, а ты не выберешь — совсем без ничего останешься.

Та покивала тут же — мол, управится быстро.

«Ну-ну…» — Хмыкнул я про себя.

Тут тебе не глухомань, и даже не город торговый. Тут — Остров.

И Остров не подвел. Хоть и привез нас возница в место «не шибко дорогое, но доброе» — а все одно один только зал, где серьги под светляками каменьями переливались, был как обеденный зал в таверне, где Лала служила. А ведь были еще кольца, цепи, браслеты, вышивка золотая да серебряная, вещи заговоренные на успех и удачу — немного они давали, но да в воинском деле и то хорошо. А кроме того: заколки, ленты драгоценные в косы, спицы вязальные из серебра и золота, пряжки разные, ткани всех цветов отрезами широкими. Я и сам бы растерялся, ежели не знал, чего ищу — а Лала так и вовсе пропала, от стола к столу перебегая. Что барыня она — все позабыла. Хотя, мнится мне, любая барыня бы так забегала, пообещай ей все что угодно купить.

— И что, часто грабят вас? — Устав от нагловатого приказчика, что пытался подсунуть все большое да из золота, а добрые вещи собой перегораживал, уставился я ему в глаза.

— Так, княжич, посчитай — никогда. — Все-таки отступил тот на шажок. — Этой лавкой через людей торговых княжич Островной владеет. — Шепнул он доверительно.

— Какой из?

— Говорить не велено, княжич. Разве что сам он сказать решит.

— Спрошу, — кивнул я. — А ты еще два шага назад сделай, сережки с камнем зеленым загораживаешь.

Что-то такое и искал — под цвет глаз. Да и цена не особо кусалась — вон, и приказчик погрустнел. Всего полдюжины золотых с меня взять смог, хотя подсовывал те, что под два десятка стоили.

А мне вот — нравится. Как на ушках Вары представлю — та еще красивей кажется. Только отчего-то в воображении она все одно меня ругает…

Сережки в короб малый резной уложили, белым шелком обитый — так они еще лучше показались.

— Барыня моя, уходим. — Бросил я да к выходу пошел.

Вскрикнула девчонка, откуда-то из глубины зала ко мне побежала — да с лентой для волос, что на праздники заплетают.

— Сколько? — Спросил приказчика.

Тот две золотые монеты назвал — я аж возмутился, такое за кусок ткани отдавать. Но раз обещано — то отсыпал ему без торга.

А там и охранники, числом двое, что двери подпирали — с почтением створки перед нами открыли.

У них даже мечей нет — только кинжалы на поясе. Видимо, и впрямь не боятся, под такой рукой пребывая. Да и ограбит кто — как с берега похищенное увезет?.. Есть у них своя правда — как не быть.

— Довольна ли? Хватило ли времени? — Подначил я Лалу, в сани помогая сесть.

— А я эту ленту сразу заприметила! — Радовалась девчонка. — Остальное просто так смотрела.

Так и поверил.

— Все ли нашлось, княжич, али куда еще везти? — Стронул сани возница.

— Хорошее место, уважил.

— А то ж! Я Остров как свою ладонь знаю. Иные места только для своих.

— Награжу. — Кивнул я. — Вези теперь ужинать.

— Да, посчитай, тут недалече. Сами княжичи Островные, бывают, столоваться любят. Говорят так, — поправился он.

И хоть после таких оговорок всяк слово на десять делить надо — а все одно и тут остался я доволен.

Телегу с нашим облезлым возчиком, правда, внутрь закрытого подворья пускать сначала не хотели — но как разглядели, что княжич южный да с барыней пожаловали, то быстро ворота отворили.

А там — уже со всем уважением отвели в отдельную комнатку да обкормили так, что выходить из-за стола не хотелось. Стали уходить — повар сам прибежал, слезно просил остаться, ибо много у него еще — а так хорошо никто его еду не ест. Все чуть попробуют да оставят, а ему обидно.

«Так мы с голоду», — чуть не брякнул я.

Но удержался и сдержанно за готовку похвалил и монету в руку сунул.

— А еще скажи, добрый человек. — Спросил я. — Хозяйка дома, где проживать изволю, строга без меры. Есть ли у тебя готовка какая, чтобы сердцем ее к себе расположить?

— Как не быть! Всего полно, княжич! И сладостей, и салатов диковинных, что любой хозяйке угодно отведать да разгадать, из чего он. И пирогов да караваев — без края!

— Корзину мне собери, на свой выбор. — Покивал я. — Или две — но чтобы не испортилось к утру. Вдруг в ночь не примет? Не пса же кормить.

Ибо тот и без того оборзел.

— Все сделаем! — Сиял тот, счастливый.

Там, где дело сердцу по душе — всегда счастье. Тоже так хочу — а все с колдунами какими-то водиться приходится. В тоску оно вводит.

Иное мне нравится.

Люблю я, когда стрела, рукой направленная, прямо в цель попадает. Люблю, когда меч, доспех пробив, не вязнет в ране.

Наверное, люблю я золото добывать — оно приятные мысли воплощать способно.

Женщин — тоже люблю, хоть от них золота меньше становится.

На Лалу глядя, залюбовался — она задумчиво на стол смотрела, волос длинный, из платка вырвавшийся, на пальце крутя. Мой взгляд, заметив, смутилась.

Закрыть бы комнатку на засов — тут такой имелся, да иначе лавку мягкую и широкую использовать. Только пузо уже ремень рвет, хоть и ослаблен он.

Есть вкусно — тоже люблю.

Вздохнул я сладко — такой уж день, что все ладится.

— Ты чего, княжич? — Прикрыла Лала ворот высокий, да пунцовая вся сделалась. — Я же барыней тут…

И точно — не выйдет ничего, один стыд. Ну да к дому и еда растрясется — взглядом это ей пообещал. Да так, что отвернулась.

Корзины две принесли — одна с вином да фруктами южными, спелыми да свежими. Второй — тот сдобой сладкой заполнен, да горшочками запечатанными, от которых приятным веяло.

Знатно нагрузили — рука аж вес почувствовала. Да служка, тут же вперед вышедший, угодливо предложил до телеги донести. А я и не против был — рука всего одна, да и та осторожно, чтобы не заметил никто, Лале мое обещание напоминает.

Посидели-то мы приятно — да оказалось, что чуть ли не лошадь на двоих съели. Пять золотых монет! И еще серебрушек холуем разным, что провожать пришли — но тут я несколько морд, что только вдали и видел, без монеты оставил. Пусть службу знают и в общий ряд не становятся.

Возница обратно повез — вот ему забыл я гостинец взять. Впрочем, он себе сам купит — тоже заслужил изрядно к тому, что за дорогу я ему должен.

— А что, княжич, много ли монет тут отужинать стоит? Я давно был, не помню уже, — спросил тот.

— Полдюжины золотом вышло. — Отозвался я сыто и добродушно.

— Ого…

— Эдак с вашими ценами и волков снова звать придется.

Пусть и готовы будут к тому, что такие объявиться могут. Одно дело — на волколаков с факелами да вилами идти. А другое — подзатыльник испугавшемуся мужику дать и с пониманием сказать, что это не нечисть какая — а княжич А-Шеваз опять поистратился.

Лала вопросительно посмотрела, но слова не сказала. Не глупая.

А возница — тот от сумм таких нешуточное волнение испытал. Кажется мне — и не был тут он никогда, и телегу его в первый раз за ворота пустили.

Но да пусть и у него день выйдет светлым да хорошим.

Всему равновесие должно быть — и нашей радости, и горю травника Вита.

Ибо одним кошелем оплачено.