Я уж думал — ошибся уважаемый Рэм, что княжича А-Шеваза всяк серьезный человек знать должен, кто под Смертью ходит. С колдуном Зером ведь на одних словах, что от Хозяев я прибыл, запутать да обмануть удалось — ибо никак не оценил тот ни мой южный вид, ни руку правую, к груди подвязанную, да и имя мимо ушей пропустил. А приметы ведь особенные — такие, что в другом человеке никогда не сойдутся. Все одно — признал колдун А-Шеваза уже после того, как в сундуке оказался да память напряг.

А тут — только служка лавочки, что при доме травника была, хозяина позвал — так тот, меня углядев, живо велел лавку закрыть, ставни на окнах затворить, а самому служке — до завтра свободным быть. Но чтобы зубы на замке держал, о том, кто в гости пожаловал!

Этот, впрочем, и вправду в кулаке прислугу держать может — травник здешний таков, что ему бы волоком корабли против течения водить, да в голове становиться. Уж больно силен — руки как иные голени, а в ширину таков, что во всем доме проемы шире обычного. Пальцы — вот те тонкие, к мелким вещицам да осторожным движениям привыкшие. Одет он был просто — беленый хлопок одежды, алым по краям вышитый, но да, судя по пятнам прихотливо раскрашенным, то рабочая его одежда была, от трудов оторвали. Звался травник Витом и, несмотря на вид свой зверский, перед лицом начальственным был трусоват изрядно, поклоны бить любил и сутулился, не стесняясь никчемным притвориться.

«Вот такое уважение мы любим», — с легким удовлетворением следовал я за рассыпающимся в извинениях травником куда-то вглубь дома — ход из лавки в его сени выходил.

Прощения у меня просили за бедность и неспешность служки, что уважаемого княжича заставил ждать. И еще раз за бедность и за то, что травник не догадался сам княжича отыскать да первым с поклоном на Острове поприветствовать. А всему вина — бедность, ибо не выходит тот травник из дома почти, потому как работать надо много. А все одно — денег нет.

Ну, это я сразу понял — даже с медяшкой этот скалыга расставаться не желает. А я ведь и не просил ничего.

Видимо, своих ободрать средь этой братии — в порядке вещей. Ну, это я тоже умею — а чего традиции-то рушить?..

Ввели меня в скромно обставленную комнатку с зашторенными окнами да светляком под потолком — оттого видно все было, как под дневным солнышком.

У стены — полки со свитками битком, изрядную мудрость травник у себя собрал. Иногда жестяные короба стоят — но не ошибусь, ежели внутри тоже свитки, только особо ценные да от огня сберегаемые. В середине — стол немалых размеров да с чернильницей и приборами для письма, бумагами писанными да чистыми. За тем столом два места — хозяин, видимо, где чернильница ближе, сидеть предпочитает, на стуле укрепленном и основательном, да к двери лицом привычен сидеть, а для гостя его — напротив место, на стуле хоть и обычном, но подушечка положена для мягкости. Видать, для непростых заказчиков это место — кто привык, чтобы обходительно все было, да еще — к тайне хоть чуть прикоснуться приятно ему, ибо всякий свиток по ремеслу — редкость немалая.

И ежели в лавке терпко пахло травами — аж нос чесался, то тут легонько цветами веяло. Если к шторам присмотреться — то просвечивают за ними горшки в немалом числе, да листочки, что к солнцу настоящему тянутся.

Словом, видно — травник дело свое любит. А вот гостя, несмотря на все улыбочки заискивающие — не очень. Уж больно много опаски в глазах. Я, впрочем, А-Шеваза тоже не сильно люблю — из-за него левую руку никак не почесать.

Как вошли, я шубу на пол скинул, а пока травник угодливо ее подбирал да возле двери на крюк прилаживал, уже за его столом сидел, на хозяйском месте, да принялся ящички выдвигать, коих в немалом числе в том столе было.

— Княжич! Милостивец! — В ужасе замер травник. — Там же одна отрава в коробах!

Были в ящиках и коробочки бумажные да берестяные — их я не трогал. Зато кошель кожаный, вглубь ящика положенный, тот взял да встряхнул.

Приятно брякнули монеты внутри — да те, ежели по весу судить, не одна сплошь медь. Его-то я небрежно на стол перед собой и бросил.

— Беден ты изрядно, Вит. — Покивал я.

— Так это ж в рост деньги взятые, милостивец! Их возвращать не сегодня так завтра — все лето на сбор перевел, монетка к монетке! Сам не доедал да служек не отпускал допоздна…

— Угомонись, — поморщился я с досадой. — Сядь, — кивнул я ему на стул для гостей.

Травник посмотрел на него с явным сомнением — как бы не развалился тот под весом хозяйским. Но да ежели развалится — подушечка есть, все мягче падать.

— Али игла отравленная у тебя там для меня припасена? — С подозрением вымолвил я.

И тот уселся тут же — стул аж скрипнул, но выдержал.

— Знаешь, зачем я здесь?

Травник было воздуха набрал ответить, но вместо того кивнул со всей убедительностью.

— А почему, знаешь? Да не кивай, словами скажи, что тут у вас было, и что ты о том думаешь. — Ленивым жестом подобрал я к себе кошель да принялся одной рукой завязку на нем развязывать.

Долгое это дело, нелегкое — вон, я только начал, а Вит уже взопрел весь.

— Стало быть, княже, рушение великое произошло. — Облизнулся травник, с болью в глазах за моими пальцами следя. — Вышел на людишек клятый Рэм да повязал всех, до кого дотянуться смог. А это — только посвященных под дюжину, и еще без малого три дюжины тех, кто полезен был.

— Откуда число точное знаешь? — Кольнул я взглядом.

— Так и не знаю я точное! Но костры — те посчитать сподобился. Как и людишек на них — кого узнал, а кто незнаком мне был, — помрачнел Вит. — Все одно, когда казнь вершили — о том, за что жечь будут, на всю площадь голосили. Посчитай, весь Остров на то выходил смотреть.

— А ты как костра избежал? — Следил я за ним внимательно.

Тот аж заерзал — слегка, пока стул скрипеть не стал — там и успокоился, да все одно взгляд отвел.

— Не иначе, бережением Хозяев…

— Они о тебе и не знают. Али ты познакомиться хочешь?

Травник аж головой замотал.

— Знаться с ними не желаешь, верно ли я понял?

Тот с ужасом замотал головой еще сильнее.

— Как призовут — пойду. Только за что, княжич? Ничего же не содеял я! — Взмолился тот.

— Но ты жив, а они — пеплом по реке разошлись.

— Так ведь не я один, милостивец! Не один я уцелел! Повезло! Повезло всего лишь!

— Не верю я в такое везение. Многие из тех, кто с дымом ушел, с тобой знакомы были. — Чуть поменял я позу, все-таки завязку на кошеле одолев.

Да все на столешницу ссыпал. И удивление само вверх взяло — золото там и было сплошь.

— Продал нас, значит. — Цокнул я.

— Не вели казнить, милостивец! — Рухнул на колени травник, а стул — тот с треском все-таки не выдержал да вместе с ним подломился. — Все ведь для клятого ростовщика Роха собрано!

— За лето, верно ли я услышал? Сколько тут золотых — дюжин пять? — Принялся я монетки рядками выкладывать.

— Шесть, княжич. — Понурился травник. — Итого семьдесят две золотые монеты. А брал я четыре дюжины в оборот, чтобы травы заморские выкупить. Да и то — едва ли отбился. — Пожаловался Вит.

— И что, бывают такие снадобья, что с четырех дюжин монет — больше шести делают? — Проявил я любопытство, сам же задумчивость излучал.

— Ежели в мелкий кувшин разлить да правильным людям предложить с поклоном… Сила — она ведь всем нужна. — Поглядывал тот с пола подобострастно, да вставать не спешил.

— Сила княжеская али какая?

— Да вот, — с гордостью показал Вит мышцы свои и в локте руку согнул. — Такая сила, что с телегой управишься как с той пушинкой. И тело от того прирастает, ежели каждый день стараться.

Не иначе — половину снадобья сам и сожрал.

— Еще осталось?

— Конечно! Я и сам поклониться снадобьем хотел!

— Будет у тебя такая возможность, — кивнул я. — Ежели расскажешь, отчего костра избежал.

— Так я же и сказал уже…

— Про монету сказал и, посчитай, убедил, — принялся я монетки по одной в кошелек перекладывать.

На радость травнику.

— Хоть убей, княжич, а счастье свое — только счастьем и объяснить могу. — Уперся тот.

— Ну, убью значит.

— Да как так-то! — Пробормотал Вит, которого из радости снова в кошмар закинуло.

— Ты же травник, Вит. И травник хороший. Знакомства, поди, водишь какие полезные. Зелья за золото продаешь. А все не можешь мне простых слов сказать: мол, дружки у меня есть. Тот и другой. Они меня предупредили. Они уберегли и имя мое из листов разбойного приказа вычеркнули.

Молчит, понурившись, да в пол смотрит.

— Или я за тебя уже все сказал? — Словно удивился я. — Одно ведь и добавить осталось, Вит. Кто твой благодетель? Я ведь узнаю. Хозяева узнают. — С угрозой добавил да все-таки продавил.

— То имя не понравится тебе, княжич. — Вздрогнул травник. — Но чем угодно поклянусь — я братьев не сдавал. Не с меня этот мор начался! Не я тому виной!

— А я не виню, Вит. Я же просто убивать тебя буду, если имя не скажешь. — Доложил я последнюю монетку в кошель, да завязку дернул вверх, чтобы тот сомкнулся на краях, как веревка на шее висельника.

— Рэм его зовут. — Белее белого он был. — Сказал мне, что травник Острову полезен. И на последний раз глаза закроет, но ежели я преступлю черту, то и сам огнем уйду… Но я верен, княжич. Ты же видишь! — С надеждой смотрел он.

— А как я уйду — к Рэму побежишь докладывать?

— Нет! — Отрицательно помотал он головой.

— Да побежишь. — Прищурился я. — Я тебе приказываю так сделать.

— Но…

— Не твоего ума дела, травник. Но скажешь ровно то, что я прикажу.

— Как скажешь, княжич, — не понимал тот толком, но разума хватило примолкнуть и глаза покорно опустить.

— Еще список мне сейчас отпишешь — кто еще уцелел да, по твоему разумению, отчего так вышло. Не один ведь ты такой везучий — сам сказал.

— Напишу, княжич, — кивнул он.

— Про список Рэму можешь сказать. Про то, как расспрашивал, отчего ты жив — тоже. А вот то, что сейчас спрошу — ежели передашь, приду и глаза вырежу. Отдам крысам, чтобы закопали поглубже, и будешь смотреть день за днем, как черви твои глаза глодают, пока рассудка не лишишься. Все ли понял?

— Понял. Исполню, княжич! — Вновь качнулись весы надежды в его сторону.

— Какие еще Рэм распоряжения велел про меня оставить?

— Сказал, ежели травы какие попросишь для себя — все выдать, да с одной травкой замешать допрежь. Но чтобы ты, княжич, не заметил ничего.

— Что за травка? — Насторожился я.

— Бадьян тысячеглавый, под полной луной собранный. С юга идет да мешочками малыми, тайно. Ибо ежели поймают — смерть верная.

— Для чего он?

— С ним хорошо очень, княжич. Многих страхов лишает, бодрости придает. Говорят, сила — та, что княжья — легче в руку дается и больше ей сделать можно. А все одно — плохая вещь, княжич. Ибо один раз, потом другой, а там и третий — и все, без нее уже тяжко день встретить да ночь проводить. И ежели не знать, отчего так становится — начинаешь на стену лезть. Очень уж коварная она, княжич. Приворожить ей легко — потому как, ежели в еде твоей она есть, то бодр ты. А дом покинешь — свет не мил, как обратно хочется. Али к тому человеку, кто тебя ей потчевать станет. И совсем чуть надо — безвредно оно. Безвредно да дорого…

Надеюсь, лицо я удержал и слушал бесстрастно. Вот же паскудство какое.

А я, получается, то зелье потребил уже… Два раза, а? Может, обойдется еще. Во всяком случае, зол я не становлюсь изо дня в день, а снадобье давно не пробовал.

К слову, о снадобье.

— Отличить этот бадьян от иных трав сумеешь? — Достал я из тайника кулечек с зельем, что мне Вара изготовила. — На, принюхайся. — Перекинул я ему в ответ на осторожный кивок.

— Есть оно здесь, княжич. — Кулек раскрыв на столе да поворошив мизинцем, кивнул Вит уверенно. — Коричневая крошка на листах золотоцвета. Не бывает он таким, даже когда квелый.

— Противоядие есть какое? — Смурнел я уже открыто.

— Только время, княжич. Перетерпеть злую боль надо, и отстанет. Не иначе, уже потравили тебя? — Охнул он.

— Меня? — Ухмыльнулся я, себя в руки взяв. — Меня таким не взять. А вот что людишки его ко мне близко подобрались — это верно.

— Так, княжич, — замялся Вит. — Я слышал, ты на подворье Вары остался.

— Говори.

— Среди нас молва шла, что давненько та Вара служение Хозяевам на иное сменила. Имя Рэма там звучало.

— Вот как. — Постучал я пальцами по столешнице задумчиво. — И давно такие слухи ходят? Отчего мне это не известно?

— Год два как, княжич. Мутная была история, тоже много слуг похватали. Кто от Хозяев с ней работал — посчитай, всех сожгли. А других дорожек к ней нет. Разве что ты, княжич, к ней и можешь на порог зайти — уж больно высоко она подле Хозяев стояла. Иных не примет.

— А ты, смотрю, ее пример близко к сердцу принял.

— Так я же не предавал, княжич! — С яростью вновь зашептал травник. — И с зельем тебе помог — все сказал! И еще скажу — не лечит она тебя! Чистая отрава, что в кулечке этом лежит! Иной человек и от малой части помер бы! Силен княжич А-Шеваз! — Добавил он с восхищением.

Ну, это ему у Зера учиться и учиться — хвалить так, чтобы не пнуть хотелось, а сердцу приятно делалось. И у колдуна не всегда выходило, а уж тут…

— А говорит, руку мне лечит…

— Таким только до смерти залечить можно, — покачал Вит головой.

— Учту я твое прилежание. Теперь еще говори — А-Ларри и А-Руве. Знаешь таких, слышал, может? Месяц назад приехать должны были.

— Как не быть — были, княжич. Всех травников обошли — требовали зелья для себя да коней, чтобы скакать без продыху день за днем. Им я зелья для силы и сбыл в великом количестве. Ну и кроме того — всякого, что им нужно было. Богатые княжичи, не торговались, торопились.

— А что покупали?

— Как я сказал — для неутомимости, силы и скорости зелья. И кроме того — кувшин греческого огня. — Понизил он тон.

Ибо — тоже запрещено. Состав зелья негасимого пламени — пока не выгорит все, и не потушить. Ну, это мне в отмщение, как я понял. Чтобы как братцы их — так же мне было тепло и приятно.

— Ускакали, значит. — Кивнул я напоказ. — Не вернулись обратно? Этого не знаешь?

А-Ларри — те не должны уж точно. Разве что двумя отрядами возвращаться решили. Вот А-Руве…

— А-Ларри — те не вернулись. А вот А-Руве — и не уезжали никуда.

Нахмурился я невольно, да сразу в толк не взял.

— Они же ведь тоже снадобья брали?

— Все так, княжич. И лошадей запрягали у всех на виду. Какого-то вора искать собрались, — закивал травник. — А я так скажу — с недельку назад ко мне человечек из свиты этого А-Руве заезжал. Снадобье от боли зубной понадобилось ему. И велел он мне молчать, что он тут был, а то запорет. А потом, как успокоился, еще зелий захотел. Для мужской силы, для ясности ума после хмельного дела. И не одно — пару дюжин. Никуда они не уезжали, княжич. Туточки они сидят, но где — не скажу. А что, враги они Хозяевам? — С деланным возмущением спросил Вит.

— Еще какие. Ты, ежели еще за зельем придут, сможешь им отравы намешать да такой, чтобы не сразу поняли и все съели?

— Так… Княжич, про то ведь сразу прознают. — Замялся он. — Не утаить такое.

— Ладно. А такое намешать, чтобы не до смерти, а плохо стало? Хотя бы силы княжеской лишить али ослабить? — Поджал я губы.

— Это можно… Только стоить будет изрядно. А потом… Потом все одно они за мной придут, княжич. — Забоялся он тут же.

— Цену с них возьмешь — скажешь, что нет зелья сильнее, особливо перед самым боем. И не придут, Вит, ежели правильно все сваришь.

— Так они что… С тобой, княжич, схлестнуться решили?.. — Округлились его глаза. — Сумасшедшие! Ты же их всех — как жука каблуком!..

Ну, тут даже приятно — Зер бы одобрил.

— Подкараулить да в спину ударить, я так думаю. Ежели подло, то может и получиться у них, как считаешь?

— Ежели так…

— А вот не должно, Вит. Поэтому намешай им зелье доброе. Чтобы и спали на ходу, и сила княжья им только боком выйти могла. А не сможешь — сам к тебе приду.

— Так, княжич! А ежели они ко мне больше не явятся⁈

— Вит, ты травник опытный. Скажи, для чего в большом числе берут зелья для утех и ясности ума после хмеля?

— Чтобы готовыми быть.

— Нет, Вит. Чтобы пьянствовать с девками каждую ночь, да каждое утро готовыми и злыми в окно смотреть — доведется али нет возможность меня достать. А там и снова ночь придет, понимаешь?

— Понимаю, княжич. Тогда да — скоро зелья кончиться уже должны.

— Умен ты, Вит. И полезен, — поднялся я из-за стола, кошель с золотом себе прибирая в тайник. — Так уж и быть, живи, раз польза от тебя великая. И да, вот тебе на зелье, что этим ворам сваришь. — Щедро запустил я руку себе в карман да серебро с медью на пол ссыпал.

Округлились глаза травника, да обида на лице показалась.

— Так, княжич, кошель ведь ты мой весь забрал…

— А долг твой я сам этому Роху занесу. Когда там у тебя срок выходит?

— В конце седьмицы. Да я сам отнесу, княжич! Чего тебе этим человечком мараться?

— Глупый ты, Вит. Я же наградить тебя хочу — разве не услышал? — С усмешкой произнес я. — А этот Рох и без того Хозяевам много должен. Поговорю с ним вдумчиво — да и простит он тебе долг, я так думаю. А я тебе за службу твои четыре дюжины золотых потом занесу. Ежели расстараешься и сделаешь все верно, конечно же. Ведь воры эти — не завтра так послезавтра встречи искать со мной станут, так думается мне. — Задумчиво я вымолвил.

Ибо до убийства княжича Островного — я Рэму живым нужен. А вот после… Как в письме-то писано?.. «Рэм помочь обещал…»

— Щедр ты, княжич! Ох, щедр! — Обрадовался травник. — А я — ей же ей — все сделаю! Не сомневайся!

— Ты чего тогда на полу расселся? Список пиши, — кивнул я на стол. — Мне еще предателя искать да на суд Хозяевам это визжащее от страха тело тащить… — Добавил я с отвращением.

Что изрядно Вита ускорило — тот на четырех костях стол обогнул, да уже там поднялся. И строчить принялся споро, только уточнил до того все-таки:

— А что писать-то, я так и не понял?

— Имена всех, кто Хозяевам служит, да на костер не отправился. И причину, отчего так вышло — как сам думаешь. Кляксами и красивыми словами пренебреги — времени у меня немного.

А пока тот писал, от старания и усердия язык закусив, крутил я мрачные мысли по голове.

О том, что уготовано мне — ежели ничего не делать.

И о том, отчего такую гадость мне подсунули странную вместе с зельем моим. Ведь знал Рэм, что не часто я его применять буду — да и вовсе за поход не стану! Не должно было быть у каравана проблем — их купец Сав сам себе отыскал. А значит, и зелье не должно было быстро надо мной волю получить. Да и вовсе — раскусил бы я его только в гостях у князя Островного, чтобы с ним быстрее управиться. И силу оно бы мне дало — то верно… Но никак не привычку плохую.

Потом — ежели после княжича меня А-Руве насмерть убьют, то опять — с чего бы золото тратить на добавку ценную?..

Выходило, что приворот и не нужен. А вот сила — ту мне добавят, пусть и без моего на то желания.

Странно оно все…