Черная вода раскачивала деревянный борт, силясь перехлестнуть, опрокинуть широкую рыбацкую посудину. Молча работали веслами четверо мужиков в стеганых телогрейках, еще двое черпали воду со дна плоской посудой и возвращали ее реке.

Все было крадено с деревушки, стоящей возле реки — лодку отвязали да стянули вниз. Одежку взяли у мужиков, на звук кражи выбежавших. Большого труда и воли было оставить тех в живых — огрызались те топорьем да вилами, но супротив ловкости нежити ничего сделать не смогли. Разве что визжали дико, когда с них, к земле прижав, принялись портки снимать — но да всякий страх потом на пользу выйдет, ибо забудут, сколько было и кто напал. И отчего в земле перемазаны разбойники были да в повязках воюют по зиме — иначе расскажут, на дикие племена укажут, которые все еще где-то по лесам прячутся. На нежить не подумают — ибо не бывает так, чтобы с ней столкнуться да живым остаться.

Ночь была давно, рядом Лала спала, а я все держал оборотней волей своей да через воды Тихой вел их на Остров. Разве что глаза зажмурил, чтобы не двоилось низким потолком бани поверх образа черной реки, лунным светом озаренной.

Били весла по воде — никак не уразумели оборотни мою науку, что иначе надо. Но силы и так идти хватало, да не до брызг все одно — волна с наполнением лодки справлялась лучше. И борты — низкие для нее, и просмолены плохо.

А еще — не желала река Тихая, чтобы по ней лодка шла.

По течению правим — волна в борт бьет, воротаем к волне носом — все одно с боку заходит и утопить пытается. Ветер — тот ослепил бы, наверное. И к Острову будто не двигаемся вовсе — стоит тот мрачной громадой впереди, смотрит, как тонуть станем. Но ежели к берегу обернуться — шалишь, видно, что деревца в той темени сменяются и мимо борта проходят.

Молча оборотни работают, не жалуются — не способны к тому. Тянут посудину дальше, волну переупрямливая — и холод им не по чем, и вымокли все так, что иней поверх одежды и волос, а все одно — мертвы давно, от всех чувств только голод и есть. Злоба была — но ее мой холод выжег.

То, что за два дня по буреломам шли — обратно в половину ночи уложилось. Луна на другую сторону реки уж перешла — с запада на восток. Яркая, почти полная — любят ее волки. Погодить бы до полнолуния — говорят, оборотни особую силу имеют в этот час — но не властен я над судьбой своей в дне завтрашнем. Можно и опоздать, и зачем мне-мертвому тогда та их сила?.. Разве что тоже на луну выть неупокоенным — ежели не сожгут А-Руве меня целиком, как того хотели.

Ходко идем, и пусть весь переход — с волной борьба да подтоплением, но все одно надеждой наполняет, что доберемся.

Вскоре лодку сносить стало — Тихая двумя рукавами Остров огибала. Нас утягивать принялось к ближнему бережку, где поселение стояло — и немало видоков могло быть. Ускорилась волна — и пусть били весла по ней все отчаянней, но вцепилась Тихая в посудину рыбацкую и отпускать не желала. Берег же Острова едва ли и приблизился.

«Не успеем, мимо северного берега пройдем», — там, в тишине баньки на подворье ведьмином, губы я себе кусал.

И решение принял.

Весла побросав, прыгнули оборотни в реку, на ходу в волков оборачиваясь. Треснула одежка, разрываясь, да мех серебристый под луной сверкнул — в волну шесть здоровенных чудовищ погрузились и принялись лапами к Острову загребать.

«Одежду заново искать», — отметил себе да легкую вину пред рыбаками ощутил.

Но да всего предвидеть нельзя. Не удалось на лодке добраться спокойно — значит, на Острове еще кого обидеть да ограбить придется.

Лодка рыбацкая, к слову, от прыжка шести мужиков качнулась знатно — и река ее довольно захлестнула. Сразу посудина накренилась, ко дну пошла — нет пути назад.

Две дюжины лап черную воду от себя толкали, грудью волну ломая. Каждая лапа — в весло размером, и там, где было одно — четыре стало. Остров, казалось, придвинулся сразу — или это оттого, что смотрю теперь от воды?..

Течение все одно сносит — цепочкой короткой прыгнули, но линией изломанной стали, терять друг друга из виду начали. И тревога в груди поселилась — ибо где-то тяжелели у кого-то лапы, словно сила из них уходить стала. А кто морду держать перестал — и захлестывало его с головой, оглушая и ослепляя.

Лодку забрав, Тихая за пловцов принялась.

И хоть Остров, казалось, близок совсем — билось в ушах только одно: «не дойдем».

Тогда-то, от злости али от бессилия, снадобье в зубе я и раскусил. Без него теперь и спать не ложусь.

Хлынуло ледяным потоком от раны, ядовитым снадобьем сделанной — оболочка человеческая, что силу Льда хранит, треснула и дала той силе холодом выплеснуться. Всем, что в себе накопить могу — а там он сам, обо мне заботясь, рану прикрыл. Ибо не осталось почти никого из А-Нори, кто волю Льда готов в мир нести. А из людей, кто верным остался — вовсе кроме нас никого и не было.

Много силы в том холоде — не так, чтобы реку заморозить. Такое еще долго скопить внутри себя не смогу — да и возможно ли это?.. Сама Зима, что Льду старшая родственница, этого не может — или не хочет.

Но чтобы плеснуть тем холодом до оборотней моих, воду под грудью им проморозить, чтобы легче плыть, да сил дать, да стягивать тем льдом друг к другу, чтобы вскоре толкали шесть волков одну льдину. На этого моего холода хватило.

И буруном пошла вода — в этот раз от движения лап, что почти друг друга касались.

Не отпустила нас Тихая — наоборот, взъярилась, волну поднимая такую, что опустошением на берег населенный потом придет. Но нежити и дышать не нужно, а там, где один противиться бы не смог– шестеро уже скальный берег видели.

Тогда река на эту скалу оборотней и бросила. Подняла льдину, швырнула об острые камни.

И один волк, насквозь рассеченный, от льдины откололся да на дно пошел. Пятеро осталось.

Зато те пятеро — с яростью к берегу рванули. Ибо от мертвеца, дважды мертвого — холод вернулся сторицей, словно бы как от меня ранее.

И меня тем холодом проняло — да так, что второй раз за ночь обняло меня спокойствием великим. Да мысли мои ровными стали, без переживаний. И видел я — дойдут мои волки до берега, справятся. Рывок — на лед — да прыжком огромным, в самую черноту под берегом.

И в спину бьет волна разъяренная, да не достать ей уже.

Голыми, потрепанными — кто о выступ порезанный, кто лапу подгибает заднюю, кто одним теперь глазом на мир дает посмотреть. Но твердь под ногами, и на Острове мы.

Тропинку, что я вчера нашел, не сразу разглядеть удалось — но да занималась уже заря полосою алой над лесом восточным, и видно стало лучше. Вот она — по ней и поднимемся.

Первый ушел волк — скакнул, как я вчера приметил, в человека обернулся, за корневища подтянулся и через трещину в скале на камень прыгнул. Да сорвался молча вниз, ибо камень тот ненадежен был. Сомкнулась над ним волна пенистая, и осталось волков четверо.

И снова — хлестнуло холодом, окутало, приподняло, обняло и мир простым вокруг сделало — ты только волю приложи, и все получится.

Следующий волк правильное место для прыжка выбрал и, себя к скале примораживая, до верха добрался. Через границу перелез и наверху встал.

А там и у следующих получилось — как иначе, ежели первый им руку подал, чтобы взобраться ловчее? Не бывает такого у нежити, не знают они о помощи друг к другу. Но и моя нежить — не простая, получается.

Да и о том же, что в нежити силу можно прятать и хранить — такого и не слышал никогда.

Четверо стояли, рассвет встречая — мгновение всего, потом я их погнал к черным сгоревшим развалинам, где и спрятал. И только потом выдохнуть попытался, дело сделав. Да не смог.

Глаза — и те не сразу открыть удалось. А как получилось — увидел намороженный над собой слой льда, через который искаженно виделось, как девка руки в углу ломает, в одной рубашке стоя, да женщина строгая что-то, поджав губы, делает надо мной.

Зачем? Мне же хорошо. А что дышать не могу — зачем это льду?.. Только мысли путаются немного да пеленой застилает, но это от удушья человеческого. У льда же недостатков нет.

— Миленький! Любимый мой! — Доносилось тихонько через толщу.

— Кому сказала, кипятка неси⁈ — Отгрызались в ответ, что-то поверх льда царапая.

Это — Вара. Она мой лед портить хочет. Злые те знаки чертит — чувствую, как скоро через них чужая сила и боль пойдут. Наказать ее, что ли?

А красиво мое ложе — всюду лед да снег. Помню, баня была обычная — а ныне кружевом чудесным оконца покрыты, до потолка колонны ледяные — тонкие пока.

Волк воет во дворе горестно. Тоже — мой? У меня четверо было — этот пятый? Разве неверно посчитал я? Я ошибаться не умею.

Но проверить надо — потянулся к нему, да жаркий вал обожания и тревоги меня встретил. Звонко железо во дворе лопнуло — цепь оборвалась, не иначе. И в приоткрытую дверь пес мой вбежал, да на грудь мне прыгнув, принялся лед лизать, где лицо было.

Шерсть на шее в крови, на лед капает. А язык — всю работу ведьмы порушил.

— Уйди, Ухо! Кому говорю, уйди! — Гнала Вара его, ногой по полу пристукнув строго.

А там, видя, что не слушает — за кочергу взялась и на пса моего замахнулась.

— А ну остынь, — лед отпустив, пса я приобнял, да от ведьмы закрыл. — Ишь чего удумала!

— Живой! — Бросилась ко мне Лала — ее я тоже вспомнил — и принялась слюнявить поцелуями похлеще Уха.

А Вара, злое что-то бросив, за порог вышла да створкой снова треснула. Не бережет она двери — а мне чини потом.

— Все, полноте будет. Хватит. — Уговаривал я двух прекратить, да насилу дозвался.

— Я, как ты леденеть стал, сразу к ведьме бросилась, — радостно шмыгала Лала. — Испугал ты меня. Подумала — совсем умереть решил.

— Оденься, замерзнешь.

А та к груди жмется, отпускать не желает.

— Я кому сказал? — Добавил строгости, и только тогда подчинилась.

Рану у Уха посмотрел, от нежностей его уворачиваясь — этот все команды забыл. Но да заживет, даже грязи не видно, а там у ведьмы попрошу чего целебного.

«К слову, о ведьме», — заметил я корзины, которая та вчера не приняла — не отказала, но попросту не открыла на стук и вид сделала, что спит давно.

Корзины те в самой бане лежали, чтобы нас запахами не смущать и спать дать — за дверью, сейчас открытой. А то были мысли самим съесть, ибо раз не хочет — то и сама виновата. Но нельзя так. И в самом деле мириться надобно — да за помощь поблагодарить.

Ведь сорвалась на призывы Лалины, не отказала, на холод выбежала. И пусть Лала, обо всем забыв, ничего не накинула на себя — но ведьма ведь тоже без шубейки тут была, в платье одном да простоволосая.

На свою одежду тоже посмотрел — надо рубаху менять, уже и ткань на мне рвется. Очень уж холод вещи переводит, а тут даже не коснулся моей рукой, но вокруг был.

Переоделся тут же — да не просто нижнее все сменил, а княжеский вид принял, богатый да красивый.

Да на удивленный взгляд Лалы ответил:

— Благодарить пойду, — и корзины с едой взял.

В обе руки, понятно — меж своих чего болезным притворяться?

— Может, и мне поклониться сходить?..

— От тебя благодарность передам, не беспокойся. Ты печь лучше протопи да себе горячего чего сделай. Лед и снег пока не трогай — вернусь, сам в дверь смету, — посмотрел я на ледяную пещеру, в которую предбанник обратился.

Да и пошел к терему, Ухом сопровождаемый. Тот было и в сени сунуться захотел — но пришлось строго выговаривать, чтобы тут ждал.

Ну и ножку куриную из угощения для Вары ему пожертвовал тайком, пока никто не видит. Все одно — заслужил.

А как на еду пес отвлекся, я и в дверь проник. Хотя без приглашения к ведьме ходить — не самое для здоровья полезное. Но да давеча жив остался — и сейчас не помру.

— Хозяйка, не гневайся, что без спроса. Разреши поблагодарить от сердца за бережение твое и заботу. — Громко произнес я.

— До утра терпит твоя благодарность? — Раздраженно донеслось из глубины дома. — Сплю я.

— Никак не терпит. — Весело ответил ей.

— Что, сразу побежал, даже лицо от слюней собачьих не омыл?

— Отчего не омыл? Даже переоделся, чтобы кланяться тебе до земли княжеским поклоном.

— Тебе охотницкий только позволен.

— Тогда им, но от чистого сердца. Прими подарки, хозяйка.

— В сенях оставь, потом посмотрю. — С заминкой донеслось до меня.

Не хотела выходить, гневалась.

— Да кроме того разговор имеется, — сменил я тон с веселого да виноватого на строгий. — Совет твой нужен. Ты уж вышла бы, хозяйка.

— Совет мой таков: снадобье на ночь в зуб не закладывай, ежели сон не спокоен! И другим спать дай!

— Благодарствую, но не про то совет. Убивать меня скоро будут.

Бросил я в пустоту да принялся ждать, что все равно погонят. Тогда в обед приду.

— Ну, жди тогда. Выйду. — Бросили нарочито небрежно.

Я и встал на месте, с корзинами — да еще долгонько простоял, пока Вара в платье новом да в платке с волосами убранными не вышла, да не глянула издали как барин на конюха.

— В кухню иди, там подарки оставишь. — Да и сама туда пошла.

Не в общую, гостевую кухню — а тайную, что через длинный коридор была.

Там, понятно, ни самовара не было, ни угощений — на чистую скатерть мои корзины встали, изрядно стол украсив. Да и Вара с любопытством на угощения посмотрела — особливо на плоды заморские, желтые да темно-алые. Но угощаться не стала.

— Говори, кто еще твоей смерти желает? Кого еще обидел безвинно? — С усмешкой на меня смотрела.

— Для начала, позволь сказать, отчего тебе доверяю. — Запустил я руку в потайной карман да достал два мешочка.

Из одного положил скомканное зелье, что Вара мне сделала. Из другого — травником Витом сделанное. Да рядом положил.

Вара на это смотрела с любопытством сдержанным да глянула на меня с вопросом, как закончил.

— Одно — твоей руки. Второе — под моим присмотром вчера собрано. Как завершил человечек, спросил я — нет ли отличия между ними?

Сидит вроде ровно, да заерзала — край губы дернулся, пальцы рук иначе сцепила.

— Говорит, на твое зелье Бадьяна тысячеглавого не пожалели, что силой княжеской ловчее дает владеть. И дорого та травка обходится, и достать ее тяжело.

Улыбнулась слегка — ведь о пользе говорю.

— Я тогда подумал, что уважаемый Рэм о деле радеет — раз золота не пожалел, чтобы я с делом надежно управился. Ведь говорит мне этот травник Вит — ты его знаешь, наверное — что уговор у него с этим самым Рэмом. Мол, ежели приду я и захочу зелье собрать — то все одно этот бадьян добавить. Как с ребенком несмышленым, что все одно по-своему хочет сделать — даже на зло взрослым, хотя те ему только добра желают.

Вара показательно зевнула да ладошкой рот прикрыла. Мол, раз догадался — чего болтаешь? Дальше говори.

— Да вот в толк не возьмет этот Вит. Ведь есть травки, что только княжескую силу дают, и дешевле они, ежели на золото пересчитывать. Да только приворота в них нет.

Прищурилась, смотрит настороженно.

— Я тогда в раздумьях великих стал. Зачем это уважаемому Рэму? Он ведь где-то в городе позволил княжичу А-Руве со свитой спрятаться, кои убить меня хотят. И как я с княжичем Островным управлюсь — схватят да спалят живьем. О том мне этот Вит тоже доложил, как прижал я его так, что в ногах моих валялся.

Удивилась ведьма, растерялась, посуровела, с подозрением смотреть стала, губы поджав.

— Врет, поди, этот травник Вит. Уважаемый Рэм слово держит.

— А тебе что Рэм за помощь обещал? — Смотрел я на нее без усмешки. — Не мужа ли?

— Ты о себе думаешь много, — фыркнула та весело. — Лед, видать, мозги заморозил. Отпейся чаем горячим да проспись. А подарок твой, так уж и быть принимаю. Теперь уходи.

Я вместо того, чтобы подниматься, письмо на стол выложил — что мне купец Сав отыскал. Да щелчком к ведьме переправил.

— Тут часть строк вымарана, — отметила Вара.

Там, где имя княжеское — это я содеял.

— Ты читай, и без того там все понятно. Довелось с княжичем А-Ларри мне встретиться, да не пережил он встречи. Письмо при нем было.

— Ничего нового не узнала, — отложила ведьма письмо обратно. — Мне уважаемый Рэм говорил, что злы на тебя княжичи. И помощь он им уже оказал — по следу отправил, хоть и придержал изрядно.

— Я так же думал, пока про А-Руве не узнал. Отчего тогда Рэм их домой не отправил? Отчего сиднем сидят и носа не кажут, зелья для боя скупив?

— Давай уважаемого Рэма спросим.

— Волка спросим, отчего он голоден? — С укоризной спросил я. — Так он соврет, что не волк он вовсе, и о бережении нашем думает, ночами не спит. Ты другое помысли, Вара. Я, ежели дело сделаю — зачем ему нужен? Три горшка золота мне отдавать? От княжичей А-Ларри и А-Руве прятать, с ними ругаться? Не много ли хлопот ему?

— Уважаемый Рэм всегда слово держит!

— Так он и сдержит, ежели уцелею. А вот если на обратном пути прихватят меня да сожгут, то хлопот ему гораздо меньше будет. Разве не так? А тебе скажет — благоверный, содеянного убоявшись, с острова сбежал. И зелье твое приворотное подействовать не успело.

— Опять дураком себя выставил, охотник. — Усмехнулась ведьма. — Убежишь — только радоваться буду.

— А чего тогда бесишься, когда Лалу в дом привел?

— Потому что дом этот мой! — Ощерилась та тут же. — И девок я в него водить не дозволяла!

— Если бы не она, я бы помер этим утром, наверное.

— А и ладно — все меньше хлопот!

— И что, не печалилась бы? Слезинки не проронила?

— Смеялась и песни бы пела! — Зло дышала Вара.

— А отчего бы просто в простыню не завернуть да в отвал с мусором не кинуть? — Смотрел я на то, как гневается.

— И кинула бы!

Я на это поднялся да мягким шагом принялся стол обходить, руки пустые показывая.

— Подойдешь — прокляну! — С опаской уставилась она.

— Прокляни, — кивнул я, улыбаясь добро.

— Не зли меня, охотник. Я ведь могу — не зря ведьмой зовусь.

— Так делай. — Одобрил я.

— Думаешь, Рэма побоюсь⁈ — Отклонилась она на стуле, скатерть на столе рукой прихватив.

И смотрит гневно — да я испуг вижу.

— Это вряд ли. Сильна ты, Вара. Не знаю даже, как Рэм смог подловить тебя да власть над тобой получить. Только предположить могу.

— Ну?

— Да он всем одно предлагает — из бед выпутать и жить спокойно, по-людски. Без тех, кто долги взыскать может, настоящие и придуманные. И силы у него для этого есть — веришь ему. — Добродушно выговаривал я, недалече от Вары остановившись. — Только все вранье.

— Ты заблуждаешься, охотник.

— Отчего он тогда, от гнева твоего страхуясь, травника себе нового заимел? Ведь горе по любимому, ежели узнаешь, что сожгли меня заживо, разум помутнить твой может. И тогда от тебя хлопот станет больше, чем пользы.

— Дурак ты, Вер! Самодовольный дурак! Нужен ты кому — только девке трактирной, что за серебрушку до гроба любить обещает!

— Я Лалу из снега поднял, умирать та собралась, — охрип мой голос, и добра в нем больше не было.

— Пьяная, небось?..

— Молчи. — И не рявкнул на нее, но умолкла. — Она хоть происхождения низкого, но не врет мне. Когда любит — скажет. Когда обижена — не скроет. А ты, Вара? За смехом слезы прячешь, дверями бьешь да не сердце слушаешь, да ждешь, когда Рэм обещание исполнит.

— Вон из дома моего.

— Снова врешь. Не хочешь ты этого. — Придвинулся я ближе.

— Вон! И ты, и девка твоя! — Отодвинулась та еще больше, как бы со стула не упала.

— А ежели я тебя люблю? Ежели ты мне с самого первого мига понравилась?

— Девке своей говори!

— И глаза твои зеленые, и нрав твой сложный, но отходчивый — все мне любо? — Протянул я медленно руку к корзине да достал оттуда короб с сережками. — И подарки мне для тебя выбирать нравится? — Открыл я короб на стол перед ведьмой поставил.

Засверкали каменья зеленые, в золото обрамленные, да невольно на них Вара отвлеклась — ахнула, потянулась.

— Позволь тебе подарки и дальше дарить, Вара-красавица.

Молчит, на сережки смотрит.

— Позволь слова тебе говорить красивые, сердцу приятные, искренние, — руку свою на спинку стула ее положил.

Та дернулась, но отодвигаться не стала.

— Ладно. Живи, охотник, как жил. — Добавила торопливо.

— Позволь любимой звать, — локон волос из платка выбившийся, поправил я.

— Как девку твою?..

— Ее Лалой зову. — Зашел я за спину ей и руки на плечи положил. — Тебя любимой звать стану, если захочешь. И никакой Рэм для этого не нужен, сам так хочу. — Гладил я ее легонечко. — А ты — хочешь ли?

— Девку если прогонишь…

— Да пристрой ее по хозяйству. Будет госпожой тебя звать, мелкие дела улаживать. Большой дом столько сил зазря переводит.

— А ты ее по углам тискать станешь?.. — Угрюмым стал голос ее.

— Стану, — кивнул я.

Да возмущенно вскинувшиеся плечи придержал.

— Ежели ты сама дозволять будешь. — Уточнил я.

— Вот уж — никогда!

— Никогда — так никогда, — покладисто я согласился, да рукам больше воли дал.

— Ты что себе позволяешь, охотник⁈

— Княжич, Вара. Княжич я ныне.

— Липовый, — дышала глубоко она.

— Дубовый. Ибо столько тебе горя принес, обижая. — Целовал я шейку лебяжью, обнаженную, да со шнуровками платья боролся.

— Дурак, — закусила та губу. — Давно бы в жабу обратила…

— Но ведь пожалела бы потом? — Шептал я на ушко. — Честной будь.

— Пожалела…

Платье поддалось, да ведьма, перестав за скатерть руками хвататься, его к груди поджала.

— Погоди! Убивать ведь тебя будут! Думать нам надо, а не…

На руки ее подхватил, что ойкнула да шею обняла. А как увидела, куда смотрю — смутилась цветом маковым да к груди прижалась.

— Убивать потом будут, пока дела поважнее есть. — Доложил я ей. — Постель искать буду.

Да по сторонам посмотрел — были две двери, не считая той, что на улицу вела.

— Пусти… — Буркнула она.

— Значит, направо пойдем.

— Слева…

— Значит, налево, — не стал я спорить. — Раз любимая так просит.

И прижали меня чуть сильнее, и сердечко в руках забилось надеждой.

Не выйдет у Рэма ничего, и волколаки для того не нужны даже.