Никогда не любил большой глубины под ногами. Мало чести — потонуть под тяжестью доспеха. А ежели скинуть успеешь — все одно на берег выберешься нищим.

Вода у борта парома, что от берега на Остров вел, была черной, тяжелой — своя в ней сила ощущалась. Для чужих — недобрая, для Островных же жильцов — напротив, защитница. Я все никак не мог разобрать — какая мне она. И вроде дом уже там имею — купец Сав отписал, хоть и с большой неохотой — и торговцев смертью найти я помог. А в черную глубину смотрю — и все одно чую, что пока кровь не пролью, чужую али свою, то утянет меня на дно даже без доспеха. А так, глядишь, течением к Острову толкнуть поможет, ежели паром перевернется.

Качает два ряда бревен под ногами, волна вниз сносит — да веревки толстые, что от берегов к парому идут, не дают, хоть и трещат так, что и крепкий человек от того звука бледнеет. Тянет река, буруны белые закручивая, водой высоко плескает. Обслуга паромная, что рули под течение ставит — и та ругается молча, чтобы глубину черную не обидеть.

Жмутся друг к другу люди, да мамки детишек крепко к себе сжимают. Нет отдельного парома для благородных — всем одинаково страшно. Все везут на Остров по мешку камня да землицы — и дар Острову у них один и тот же. Потому и равны будут по закону. Но по деньгам и власти — мало что поменяется, хотя в иное верить никто не мешает. Вон, мужик из мастеровых, от хмельного красный, меня не боялся разглядывать да невеликую бородку задирать. Добрался, значит, до места, где барин высечь за взгляд кривой не может приказать — и рад. Жена его четверых детишек у себя пыталась удержать — тем все интересно, особливо как вода под паромом пенится. Да как увидела, что муж на меня пялится — локтем ему под дыхание выдала да за бороду в сторону отвернула, а мне поклон поясной отвесила. Ну, может, ее стараниями и удержатся… Я кивнул коротко, извинения принимая — и успокоилась та. Зато дочку мелкую из виду упустила — та, отчего-то кивок мой благосклонностью посчитав, от мамки отшагнула и на Лалу принялась смотреть с восхищением, рот округлив.

Было на что смотреть — я Лале шитое ей платье разрешил носить да шубку прикупил, чтобы на речном ветру не мерзла. Добрый вышел наряд, хоть и приметный. Но я так помыслил — ежели княжич А-Шеваз скоро пропадет, а на месте его скромный охотник Вер объявится, которого с ним никак не сравнить — то и Лале в барыню рядиться можно, чтобы потом в тихой домовой служке никто не признал. А схожесть — та у многих есть. Да и уважаемый Рэм бумагой помог — так что Лала по ней и в самом деле дочкой барину Зеру теперь приходится.

Ну а колдун Зер все одно подарком Рэму ушел. Я, правда, миг, когда крышка поднялась да двое друг друга узнать могли — не застал, о чем жалел изрядно. Но, думаю, удивление Зер немалое испытал. А сколько еще всего испытать ему придется — ух… За каждую жизнь загубленную спросят с него сторицей. Есть такая надежда — ибо уважаемый Рэм, как про подарок узнал, весь извелся, все бумаги мне подписал, на все просьбы добро дал, да убежал. Мне только сказал, что делать дальше — но то времени много и не заняло. А что сам не успел — то Вара скажет. К ней мне ехать надо сразу — ибо калечному княжичу А-Шевазу это первое на Острове дело, для того ведь и приехал якобы. Да и в первый день не будет за мной большого пригляда — он, этот пригляд, я сам вызвать буду должен вскорости.

— Какая ты красивая, барыня! — Охнула девочка, ряженная в серую телогрейку, для нее большеватую, да покачнулась, когда река слабину у веревок выбрала обманным спокойствием и снова течением дернула.

Если бы Лала не придержала — могла бы и упасть, наверное.

— Соя! — Вскинулась мамка, да рядом с девочкой на колени упала и виновато на Лалу снизу вверх посмотрела. — Извини, барыня, недосмотрела я.

— Все хорошо, — улыбнулась Лала мягко, да девочку поверх платка простенького погладила. — На тебе, Соя, на сладости. — Блеснула серебрушка в руке девичьей да в детскую ладошку передала, тут же крепко сжатую.

— Ох, спасибо! Балуете, барыня! — Заулыбалась мамка. — Все, барыне кланяйся да не мешай! — Потянула она дочь за собой.

— И не мешаю я… — Вздохнула Соя да, поклонившись, отошла.

К семье, что, ежели бы старшая женщина не опекала, точно бы ополовинилась, не доплыв.

А там, понятно, мамка принялась монетку у дочки забирать — мелкая поупрямилась и побубнила обиженно, что ей это барыня дарила — но все одно вздохнула да отдала.

Ценность-то немалая — какие тут сладости. Можно недельку скромно жить, а там в найм или служение к кому пойти.

— Добрая ты, барыня, — Лалу единственной рукой приобняв, шепнул я в ушко, губами коснувшись.

А та зарделась довольная.

— Мне бы кто так в детстве дарил, — вздохнула все-таки с легкой грустью, ко мне прижимаясь.

Качало нас волной вместе со всеми — но я бортов парома не трогал, прямо стоял, чуть ноги расставив. Ибо у бортов за дощатые ограждения мокрой взвесью бросало — да и умел я стоять крепко.

Возница наш, давешний — как оказалось, Нивом его звали — тот промокший да весь бледный за столб держался и глаза закрытыми держал. Ему путь давался тяжко, хоть и не первый раз на Острове бывал — но уж сам согласился послужить мне за монету звонкую. Ибо ездить мне придется немало, а чужого кучера в таком деле брать неправильно. Телегу Нив с подворья купеческого возьмет — заодно письмо передаст, по которому обслуге в самом скором времени надо бы другой дом снять и в него переехать. Договорились мы — седьмицу я еще потерплю, пока Сав добро перевозит. Ибо продавал-то он дом, а внутри ценного немало… Ну пусть с соседями и объясняется, отчего все перевезти велел — я-то куда мягче сделать предлагал, просто жильцом въехать до поры. А все одно — купеческая скупость верх в нем взяла.

За седьмицу и я со своими делами расквитаться должен — с поручением уважаемого Рэма то есть. И сам бы в обличии А-Шеваза в своем настоящем доме селиться бы не стал — опасно это для дома.

Так что ехали мы на пароме втроем — а более никого из прежних спутников не имелось. Купец Сав — он, как та мамка, возле своего каравана вертится. Рэм — с подарком моим пропал. Зер — в тот подарок превратился…

На пароме засуетились — какой-то бедолага в воды реки Тихой плюнуть решил. Но опередили да побили быстренько, разъяснив что в след раз вперед плевка своего полетит. А так — спокойно шли.

— Я такой большой реки никогда не видывала, — шепнула мне Лала, заметив, что на волны смотрю.

— Бывает и больше. Но такой сильной — и я не встречал. — Сдержанно отвечал я. — До божества немного ей. А может — уже им стала, да жрецов и хранителей не привечает.

Во всяком случае, на Острове ей никто не кланяется. Любят да в разговорах теплым словом поминают — это есть. Но любят за беду, что ворогу причинить может, а на ласку не рассчитывают.

— А ежели ей кланяться, она силы даст?..

— Челны да пловцов топить хочешь? — Приобнял я ее, улыбнувшись.

— Отчего топить? — Возмутилась та. — Я бы доброе дело какое придумала для той силы.

— Какое?

Скрипел плот от черной волны, боролись с ней рулевые отчаянно, веревки хлопали да ныли, и дергало сердце от тех звуков — а она про добро.

— Не знаю. Но придумала бы!

— Вот как придумаешь — поклонись обязательно. Только веревкой пояс обвяжи да мне скажи, чтобы выдернул, ежели осерчает, да волной тебя с берега смахнет и о камень головой разбить захочет.

— Придумаю, — притопнула Лала. Где столько гонору взяла?.. — Но торопиться не стану. — Добавила с осторожностью.

— Учти, водяные мельницы на Острове ставить нельзя.

— А и такие бывают⁈..

Только вздохнуть оставалось.

— Многое на свете есть. Но ты впредь никогда не удивляйся, а кивай, словно знала всегда. Потом у меня тихонько спросишь, барыня, — шепнул я ей на ушко, слово последнее выделив.

Та смущенно потупилась.

Напоследок мотнула река плот, да отпустила — в тень Острова вошли, где волна тихая. Там и повеселели все, да берег, казалось, быстрее приближаться стал — а с ним и пристань уже видна так, что люди на них служивые совсем близко.

Притянули паром веревками, обвязали да ровно поставили — только потом заграждение убрали и разрешили сходить.

И вроде куда там устать — не сами шли, а все одно многие на негнущихся ногах шагали да падали, твердь под собой почувствовав. Кто привычный — те, остальных опередив, с почтением камни с землицей у берега стряхивали, дабы прирастал Остров и дальше.

А там — куда хочешь иди. Можешь — к саням запряженным, что богатого человека ждут да готовы быстро в тепло домчать. Можешь — к встречающим шагай, если таковые есть и тебя ждут. Можешь — иди куда глаза глядят. Все одно — Остров скоро тебе дело найдет, по твоей воле али без нее. Вон, приказчики да всякие людишки приезжих оценивают — работники всем нужны. А такие, что местных цен не знают да за медяк готовы батрачить — особливо.

Но да всех сирот не пригреешь, всякому человеку не поможешь — оттого я молча удачи пожелал всем скопом, да Лалу повел к саням. Возница Нив, рукой мне махнув, остаться испросил — качало его все еще, да болезненно зеленым цвет лица был. Не выдержит он дороги сейчас, даже мягкой, по снегу — сам сказал. Да потом приедет — ибо знает, куда направляемся.

С извозчиком островным торговаться не стал — все тут одну цену называют, сговорились. А идти пешком и дешевле искать — то не по-княжески.

Зато выбрали ладные сани, двойкой запряженные, да первыми мы отбыли — под гикание довольного мужичка, мимо хмурых дружков проскочившего. Ибо не богат наш паром — иных денежных людей я не видел.

— Ведьма Вара. Знаешь, где живет? — Спросил я кучера.

Тот поежился, да отвечал почтительно, в полоборота повернувшись:

— Знаю, княжич. Токмо ведьмой на Острове не зовут ее.

— А как зовут?

— Уважаемой лекаркой Варой, княжич.

— Вот к ней и вези. Руку мне вылечить надобно.

— Руку — это к ней в самый раз, княжич! — Сел тот прямо. — Нет лучше нее! Но, ежели что, я и к другим свозить могу. Лечат баней да отварами. Помню, приехал барин весь кривой — и того распрямили за седьмицу.

— Сравнивать меня решил с кем, не ослышался я?..

— Прости, княжич. Глупость сказал. — Сжал тот плечи.

Хорошо быть княжичем — спросил строго, а человечек уже себя завиноватил и молчит прилежно, боится.

Мне разговоры его не нужны, тишину я люблю. Лала, вон, изучила хорошо — снова головой вертит, и любопытно ей, а все одно не спрашивает. Только вывески читать пыталась, негромко, себе под нос:

— Ба-ка-л-е… Эту букву не знаю. «Я», наверное. Но как же так извернуться можно… Бул-ки-с-доб-н… Сдобные, наверное. Т-рак-тир…

И почти ей все слова уже даются. Всю неделю прошлую в учении провели.

Я тоже по сторонам поглядывал — да не нашел, в чем Остров измениться успел. Все также дороги широкие, все также люд простой шапок не ломит — но все одно к краю улиц жмется. Заборы высокие тут любят городить — да не на дом, а на целую улицу, дабы чужие не ездили. Вот там уже без высокого тына живут, средь своих. Ну а где нет такой улицы — там да, закрываются так, что только конек дома и виден, ежели с улицы смотреть. Не любят тут чужого взгляда да порчи опасаются — ибо знают, что такие людишки тоже могут рядом быть.

Но да мы больше центральной улицей ехали — там, где больше лавок да дворов постоялых, домов торговых да мест присутствия всякой чиновничьей братии. Нарядные да богатые строения — всякий норовит первый этаж камнем обложить другим на зависть. Светляки, опять же, даже днем вешают — дабы внимания к себе привлечь. Но все одно — над ними довлеют крыши трехэтажного угрюмого терема, на холме стоявшего, где и мне довелось в подвале побывать…

— Я думала, богаче Арса места нет, — шепнула Лала.

Сначала думал сказать ей, что на югах — как я слышал — бывает, что и крыши золотым листом обкладывают. Но вместо этого иное ответил.

— Привыкай, — шепнул в ответ. — Надолго мы тут.

Вскоре полозья саней на совсем уж знакомую улочку повернули — Зеленый переулок начался. Хоть зимой все переулки тут белые — но да на деревце сухом, что на повороте стояло, кто-то краской зеленой мазнул.

— Почти приехали, княжич. Вон ее дом, по левую руку шестой будет. — Оживился кучер.

— Что-то дом на ведьмин не похож, — покрутил я шеей, осматриваясь, вроде как в первый раз тут.

Обычная улочка — не из богатых, но не из бедных. И дома — тут такие же, куда больше на те, что в Арсе стоят, похожие. С улочки и оконца видны, да и украшать их люд не стесняется — на что монеты лишней хватит.

А еще — собаки брехают да домашняя птица квохчет. Особливо один молодой пес лаем заливается — и чем мы ближе к Вариному подворью, тем азартнее.

— Так потому как лекарка она, княжич, а вовсе не ведьма.

— Мне ведьма нужна. Мне руку лечить надо. — Цедил я с досадой.

— Ну, вам оно виднее, княжич. А все одно — другой Вары такой на Острове нет, — не спорил кучер.

— К воротам правь да сам позови ее. Может, дальше поедем. — Вздохнул я вроде как разочарованно.

— Как скажешь, княжич. — Довел лошадок возница совсем близко, вниз соскочил и трижды в калитку постучал — негромко, с уважением.

— Громче стучи. Али нет ее?..

— Может, и нет, княжич. — Пожал мужик плечами, да постучал снова.

Впрочем, столь же вежливо, да без крика.

А там — дверь во двор из дома открылась явно, да пес, что лаем исходил, притих — убрала его ведьма в конуру.

— Кто в дверь стучит? — Строго спросил женский голос. — Кому неймется там?

— Уважаемая Вара, не гневись, я к тебе княжича привез. — Залебезил кучер. — Он только с парома да к тебе сразу править велел! Нужда у него в твоем умении!

— Ежели так — пусть заходит. Дверь открытой стоит.

Я посмотрел хмуро — как это так, чтобы княжич сам куда-то шел, а не к нему выходили? Да кучер повинно руками развел и бочком-бочком в сторону отошел, к лошадкам своим — за уздцы их держать. И вроде как при деле, да дорогу не заслоняет.

Накидку я с ног скинул, да с саней слез.

— Здесь жди, — кивнул мужику.

А там, понятно, во двор зашел и с ведьмой договариваться принялся — больше для кучера, чтобы многое услышал да по острову растрепал. Ибо кучера — они как те птицы в лесу, одна прокричала — сотни повторили тут же. А мне нужно, чтобы имя княжича А-Шеваза до многих ушей дошло.

Сговорились с Варой на лечение — да такое, что жить мне у нее придется. За каждый день — золотой. Да за лечение — сотня.

Тут уж и я услышал, как кучер охнул.

— Лала, внутрь заходи, — вышел я за порог снова, да кучеру две монетки серебряные кинул. — А ты езжай, не нужен ты мне больше.

— Благодарствую, княжич, — поклонился тот да на облучок забрался.

И как Лала сошла — тут же уехал.

Я же снова к двери направился, да уловил внутри себя легкое беспокойство. Ведь не знала ведьма ничего о служке моей. И уважаемый Рэм ей ничего передать бы не успел — первым же паромом уходили. Да и за постой я напоказ только для себя говорил…

— Вот что, ты главное с ней не ссорься. И в глаза не смотри, — шепнул я Лале, задержавшись. — А ежели покормят — хвали. И вообще — в гостях мы, поняла?

— Поняла, княжич. Я с людьми легко умею ладить, не беспокойся.

Только головой с сомнением покрутил, да калитку от себя оттолкнул.

— Сейчас пса твоего отпущу, — весело сказала Вара, у конуры возившаяся. — Соскучился, небось.

Тот и в самом деле уже давно меня учуял — и весь разговор наш с ведьмой проскулил, да заслонку всю исцарапал, выбраться пытаясь.

Обернулся — а ведь и ничего не изменилось почти. Словно не уходил — даже инструмент мой хоть и прибран, да почти там же стоит. И на сердце приятно. Вот бы еще мех волшебного соболя, что так же удавкой на стене висит, убрать куда…

— Месяц, как никак, — поддакнул я.

А там пса, ко мне кинувшегося, подхватил — да уж не поднял, ибо вымахал так, что лапами верхними на плечи мне вставал, когда я присел чуть. Ну и, собачью любовь выражая, пытался меня всего заслюнявить.

В общем, присел я, а там и Лала стала видна — ибо за спиной моей стояла, а за ней — только калитка закрытая и есть.

— Так. Кобеля мне привел. Теперь и сучку. Ей тоже в будке стелить? — Стегнул голос ведьмин.

Да холодно так, что Ухо те самые ухи прижал и куда-то в сторону попятился. Ну а мне распрямиться пришлось.

— Зачем в будке? Со мной спать будет. — И взгляд ее выдержал.

— О том уговора не было. — Поджаты ее губы.

— Это уважаемому Рэму скажешь.

— В дом не пущу. Белье мне жалко жечь.

— В бане заночуем, — покладисто ответствовал я.

Чем разозлил как бы не еще сильнее — отчего-то зашла она тут же в дом, да дверью зло хлопнула.

— Ты не переживай, она отходчива, — обернулся я к Лале, да баньку показывать пошел.

Чуть ли не под локоток вести пришлось — ибо бледная та стала. Знает ведь, что ведьма это — вот и боится. Но то — пройдет, как поймет, что сердцем Вара не злая. Вспыльчивая — то верно.

А нам с дороги и омыться неплохо бы — так что сразу и затопить можно. Своевольничать придется — но все одно Вара золотой свой возьмет. Ее характер знаю — не затаит, но уколет.

— Не палаты с постоялых дворов, а все одно — угол теплый да безопасный. — Зашел я внутрь да Лале предбанник показал.

— Ты, княжич, мой закуток не видел, — улыбнулась та, пока еще бледная. — Неприхотливая я…

— Значит, ежели княжичем я вдруг быть перестану, а стану зваться простым охотником — тоже привыкнешь? — Хмыкнул я.

Да внутри некоторое волнение почувствовал — хотя, казалось бы, отчего?.. Не заводил я о том речь в дороге — многое знать ей не надо. Но совсем скоро узнать придется.

— Да хоть плотником зовись, все равно от тебя не отстану. — Легко согласилась та.

— Приятно слышать. — А вот выдох удержать сложновато было.

— А еще я бумагу прочесть смогла, что ты возишь. — Шепнула та тихо-тихо, к груди прижавшись. — Только не обижайся.

— Многое узнала?

— Имена врагов твоих, княжич. Накрепко помнить буду. А остальное — забыла, посчитай. — Дернула она плечиком.

— И вспоминать — не надо. — В глаза посмотрев, с расстановкой сказал я. — Ни чтобы гордыню потешить, ни чтобы о чем ином помыслить. Скоро княжич А-Шеваз исчезнет, и вместо него никакого другого княжича не явится. Все ли понятно?

— Понятно, княжич. — Спокойно отвечала та.

И тем спокойствием и меня заразила — ибо и в самом деле не станет щипать охотника Вера по ночам да выспрашивать, когда тот княжичем А-Нори зваться станет.

— Вещи на крюки у входа вешай, я воду натаскаю, — скинул я с себя камзол да принялся переодеваться в прежние свои вещички — они там же были.

— Как можно, княжич. Я и сама могу.

— За этими воротами никому ничего не видно, — махнул я левой рукой.

А там и правую от завязок освободил и размял с удовольствием.

— Ох, никак ведьма исцелила? — Смеялись глаза Лалы. — Али раньше было? Помню, лежу я под правым твоим боком — а меня сзади кто-то оглаживает охально. Сначала испугалась да заметалась — домовой озорует, думала…

— Поговори мне еще, — буркнул я, да с ведрами пустыми к колодцу ушел.

Да уж были промашки — что скрывать. Все одно — остальные ничего не узнали, а это главное.

И все же, прав я был, когда про характер Вары говорил — даже с водой еще не управился, как она две тарелки с горячим на крыльцо выставила.

Нам, понятно, не принесла — но и покормить ведь не забыла.

Забрав угощение, вернулся я в баню да Лале на стол в предбаннике поставил и сам кушать уселся.

— Не отравлено? — Осторожно спросила Лала.

— Ешь спокойно. Вот уж чего опасаться не можно.

Ложек не было, но да я состругал уже давно — тут все лежало. Ложки ведь свои должны быть — чужими есть не принято. Даже на постоялый двор ежели явишься — лучше свою да расписную, под лаком, выставить. Али серебряную — ежели человек непростой, чтобы сразу всем это видно было. Золото — про то я только слышал.

— Вкусно, — попробовала Лала.

Да и я оценил — с дороги да каша с мясом невкусной быть не может.

— Посолить бы — и совсем хорошо, — после третьей ложки оценила служка моя.

Мне и так отлично было, потому угумкнув — взглядом на каменную соль указал, что в углу была. Целая голова той соли — ведьма на достаток не жаловалась.

— Ой, а как?.. — Растерялась та.

Не всю же ее класть.

Пришлось отрываться от еды да во двор выходить — ножом частичку стесывать.

А там и Вара вышла. На меня посмотрела холодно.

— Невкусно тебе?

— Вкусно. Лала соленое любит.

— Ах, Лала… Пресно ей, значит. — Мрачно выговорила ведьма, да вновь дверью хлопнула.

Я только головой помотал — и чего выперся-то? Теперь не день, а два злиться будет. Но да содеяно уж все.

Соль Лале передал да себе размолол чуть, перемешал — и в самом деле лучше так.

— Княжич…

— М-м? — Промычал я, жуя.

— А когда дело сделаешь, ты эту ведьму тоже в сундук посадишь?

Я аж закашлялся, да с укоризной на Лалу посмотрел.

— Хорошая она. Просто характер такой — новых людей не любит. Потом, как к тебе привыкнет — ласковее станет.

— Как скажешь, княжич, — вздохнула дева. — А все равно — жаль.